Книга Одинокая ласточка, страница 71 – Чжан Лин

Обычно эти странные воспоминания заперты крепко, точно демоны, где-то в темной пещере разума, и лишь когда пропадает сон, дверь пещеры с шумом распахивается, бесы вырываются из ящика Пандоры, выстраиваются, теснясь и толкаясь, в длинный ряд и ждут, пока одного за другим их признает и примет сознание. Я лежал на койке, слушал, как боевые товарищи храпят на все лады, и порой невольно поддавался страху, боялся, что эти ледяные ночи доконают меня еще до того, как японцы отрежут мне голову.

В такие минуты меня поддерживал не пастор Билли и не Лю Чжаоху. Вы существовали лишь в моем дневном мире, с наступлением ночи вы исчезали в собственных мирах, томились собственным одиночеством, вам было не до меня. По ночам единственным моим утешителем был Призрак. Когда мне становилось невмоготу от холода и тоски, я вытягивал руку – я знал, что Призрак спит у моей кровати. Он всегда приветствовал меня как нельзя ласковее. Мокрым языком лизал тыльную сторону кисти, лизал и лизал до тех пор, пока коже не делалось больно, толстой лапищей легонько гладил руку выше запястья, точно хотел сказать: “Ну будет, будет, я знаю, я все понимаю”.

Его папой был колли, а мамой – английский грейхаунд. Смышленый, как папа, с крепкими, как у мамы, лапами, Призрак сочетал в себе ум и скорость. Светло-серый, он был почти незаметен, когда пробирался по деревенским тропкам. К тому времени, как я встретил Призрака в чунцинском кинологическом центре, опытный дрессировщик уже сделал из него выдающегося пса-разведчика. На марше Призрак мог служить отряду проводником: он слышал подозрительные шорохи, неуловимые для человеческого уха, видел ловушки, минные шнуры и скрытые под ветвями орудия, неразличимые для людских глаз. Почуяв неладное, он не подавал голос, а лишь навострял уши или щетинился, предупреждая хозяина о возможной опасности.

Мы с Призраком вместе покинули Чунцин и окольными путями добрались до Юэху. Учитывая тайный характер нашей деятельности, брать Призрака на задания было неразумно, крупный пес неместной породы слишком бросался в глаза, так что пока у него не было возможности проявить свои таланты. Все его специальные навыки, плоды специальных дрессировок, постепенно забывались – он превратился в любимого питомца больших мальчишек из Америки. При мысли о том, сколько времени и сил вложил в него кинолог, я каждый раз испытывал легкое сожаление. Он должен был стать парящим в вышине орлом, а из-за нас опустился до скачущего по веткам воробья. Но эта капелька сожаления была мизерной по сравнению с той радостью, которую он нам приносил.

Даже питомец из него получился незаурядный. Я научил его нескольким ужасно потешным трюкам – например, когда кто-то кричал “Хайль Гитлер!”, он задирал в шутовском приветствии правую лапу. А стоило сказать “Исороку Ямамото!” (это тот самый мерзавец, который лично спланировал нападение на Перл-Харбор), как он тут же свирепо бил левой лапой о землю, выражая презрение и гнев. Когда занятия заканчивались и я возвращался в общежитие, он неизменно мчался навстречу. И если я говорил “Грязнуля!”, он замирал на месте, принимал виноватый вид, старательно вылизывал лапу и затем поднимал ее, чтобы я проверил, все ли чисто. Если мы с ребятами играли в баскетбол и я спрашивал на перерыве: “Кто играет лучше всех?” – Призрак тут же подбегал, хватал зубами край моей формы и радостно повизгивал. Перед нашим отъездом чунцинский кинолог не раз предостерегал меня: нельзя дрессировать Призрака так, как дрессируют домашнюю собачку, это собьет его с толку, когда он окажется на задании, но я не удержался, я просто не мог воспринимать его исключительно как войскового пса.