Книга Одинокая ласточка, страница 70 – Чжан Лин

Поначалу мне было тут страшно одиноко, особенно в первую зиму. Уже после войны, в Америке, я рассказывал друзьям о холодных зимах Юэху, а они тыкали в точку на карте, которую я им указал, и говорили: да это же субтропики, а не Сибирь! Тому, кто не прочувствовал на себе, что такое цзяннаньская зима, кто опирается на одну теорию, никогда не понять сложной взаимосвязи влажности и температуры. Из-за высокой влажности зима в Юэху облепляет кожу, как стойкая ледяная глазурь, печка же – штука бестолковая, временная мера, с собой ее не возьмешь, на себя не наденешь, сиди перед ней неподвижно, и то лишь крохотный участок тела согреешь. Топлива было мало, наш генератор мог только поддерживать связь между тренировочным лагерем и Чунцином, на ежедневное освещение его не хватало. По обычным, непраздничным дням мы обходились в основном керосиновыми лампами и ложились спать совсем рано, прямо как местные жители, еще до девяти часов.

Каждый вечер перед сном Буйвол растапливал угольную печь и всегда, нарочно или нет, ставил ее поближе к моей койке. Но еще до полуночи огонь угасал, и потом в долгие часы до рассвета я не раз просыпался от холода. Днем мы уставали так, что забывались сном, как только голова прижималась к подушке, поэтому для меня ночь наступала не после сигнала отбоя, а когда гас огонь в печи – тут-то и начинались мои мытарства.

Знаю, стоять рядом с Лю Чжаоху и жаловаться на холод – это почти что бесстыдство. В вашей стране уже много лет тянулась война, во всем был дефицит, недоставало жидкого топлива, закончился даже каменный уголь. Слуг в вашем общежитии не было, печи вам никто не топил. Во время занятий просторную аудиторию грела всего одна печка, раздобытая специально для американских инструкторов, и лишь те, кто сидел за первыми партами, чувствовали от нее какое-то тепло. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то из китайских курсантов выражал недовольство, даже этот ваш 520, который вечно сморкался на заднем ряду, и тот молчал. Прости нас, Лю Чжаоху, американцев, изнеженных относительным комфортом, мы еще только учились переносить трудности.

Когда не спится, в голове мелькают тысячи воспоминаний о чем-то давно, казалось бы, забытом и с настоящим почти никак не связанном. Например, о котенке по кличке Попрошайка, который был у нас в детстве. Однажды мы с братом вернулись после уроков домой, а Попрошайки нигде нет, и мы проревели весь вечер. А утром, выходя из дома, обнаружили, что котенок все это время дрых в папином ботинке. А еще как-то раз вспомнилось: мне было семь, я слонялся по улицам, прогуливая школу, и вдруг увидел в окне, как отец пьет кофе с незнакомкой. Она глянула на меня, и я в ужасе бросился наутек. Вечером, придя домой, я трясся от страха, хотя в душе ругал себя: ведь это папа должен бояться, а не я. Всю четверть я каждый день думал, с кем мне жить, если папа разведется с мамой. Но месяцы шли, родители будто бы не собирались расставаться, и я в конце концов успокоился. Или вот: я припомнил, что в чикагской квартире на стене висел листок, на котором я написал стихотворение Роберта Фроста “Неизбранная дорога”, там еще левый нижний уголок был прожжен окурком. В то время я мечтал стать поэтом. Мне казалось, поэты в большинстве своем ходят с длинными волосами, прозябают в нищете и курят как проклятые; я отрастил шевелюру, научился курить, но испугался нищеты, так что поэта из меня не вышло.