Книга Одинокая ласточка, страница 59 – Чжан Лин

Когда операция подошла к концу и я сел, обливаясь потом, во дворе уже запел петух.

Стелла намочила и выжала махровое полотенце, подала мне, чтобы я вытер лицо.

– Он не умрет? – спросила она.

Впервые за долгое, долгое время она сама завела разговор.

– Не должен. Зимой риск заражения ниже, чем летом, к тому же у нас есть лекарства.

Незадолго до этого дня я получил разом несколько посылок с медикаментами, от нашей церкви в Америке и из некоторых других источников, в аптечном шкафу значительно поубавилось пустых полок, и я чувствовал себя настоящим богачом.

Мускулы на лице Стеллы как-то странно задвигались, и лишь погодя я понял, что она улыбается. Я так давно этого не видел, что даже не сразу признал ее улыбку.

Именно тогда, в этот миг, я разглядел и ее хрупкость, и ее смелость. Она была такой хрупкой, что имя на книжной странице могло отнять у нее интерес к жизни, она была такой смелой, что при виде крови и скальпеля проявляла выдержку, недоступную десяти мужчинам вместе взятым. Я наконец понял, как ее исцелить: она нуждалась не в утешениях, не в забвении – она должна была спасти себя, спасая других.

То, чего я боялся, не случилось, после операции у больного полдня держалась небольшая температура, но вскоре и она спала. Понаблюдав за ним три дня, я отправил его домой отдыхать и набираться сил. На пятое утро после Нового года из его деревни явилась целая делегация с гонгами и барабанами, больше десяти человек, которые преподнесли мне половину свиной туши, трех куриц, корзину яиц, а еще полностью расчистили от снега дорогу к церкви. Мы со Стеллой целый месяц потом не могли избавиться от противного запаха солонины в отрыжке.

Когда наступил Праздник фонарей, я позвал Стеллу к себе в комнату, чтобы поделиться мыслью, которая в последнее время не выходила у меня из головы.

– Помнишь, мы с тобой в том году поклялись перед Богом, что никогда не будем друг другу лгать? – спросил я.

Я впервые упомянул наше прежнее знакомство. Я больше не хотел забинтовывать правду, я хотел вскрыть ее скальпелем – может, эта рана заживет лишь тогда, когда вытечет весь гной.

Стелла кивнула.

– Ты настрадалась за эти месяцы, хлебнула горя. Столько горя не каждому мужчине под силу вынести.

Я сделал первый надрез.

Ее губы дернулись, она была уже на краю эмоциональной пропасти. Но когда до бездны оставался всего шаг, она замерла и каждая черточка ее лица напряглась.

– Ты выжила, а дальше-то что? Что теперь будешь делать?

Она опустила голову и уткнулась взглядом в носки туфель.

– Ждать хорошего человека, который возьмет тебя замуж, даст тебе дом? А вдруг этот хороший человек вовсе не придет, а придет очередная шваль вроде Плешивого, что тогда? Так и будешь сидеть, ждать и терпеть обиды?

Надрез был точным, мой скальпель вскрыл наконец плотно забинтованную душу, изнутри пахнуло кровью и гноем. Долго копившиеся чувства хлынули наружу – Стелла зарыдала.

Плач Стеллы в тот день мог, как говорится, “растревожить небо и всколыхнуть землю”, погасить девять солнц, сотрясти десять гор. Но мое сердце не дрогнуло. Моя ошибка заключалась в том, что прежде я был слишком мягок. Я знал, что больную душу лечат лекарством для души^[24], – но я забыл, что я хирург. Иногда больную душу нужно оперировать, причем без наркоза.