Книга Одинокая ласточка, страница 56 – Чжан Лин

* * *

Привезя Стеллу домой, я сразу же распорядился, чтобы кухарка нагрела в котле воду, велел Стелле хорошенько вымыться и подыскал для нее цветастый платок – повязать на голову. Скоро ее волосы вырастут, как трава, и она снова будет заплетать косу, думал я.

Я вынул из ящика старые вещи жены, пригласил деревенского портного, и тот перешил их для Стеллы, получилось два комплекта одежды. Когда она переоделась, я дал ей зеркало Дженни, чтобы она могла на себя посмотреть; она отвернулась, в ее глазах мелькнуло отвращение.

Я втайне порадовался: наконец-то я разглядел в ней тень эмоций. Ее сердце не потерялось, оно лишь крепко уснуло. Дай ему тишину и покой, дай ему время, запасись терпением, и однажды сердце проснется. Теперь она здесь, со мной, мне больше не нужно за нее переживать, я могу искать, без тревог и суеты, лазейку, которая приведет меня к ее чувствам.

Ночью, перед сном, я вдруг ощутил давно забытую радость. Дженни умерла, а я по-прежнему жил и делал все то, что мы когда-то делали вместе, только вела меня уже не былая цель, а инерция тела и ума. Инерция отсекла мои ноги, оставила меня бесцельно плыть по воздуху. Девочка по имени Стелла оказалась камнем, который мне послал Бог, – своим весом она спустила меня на землю, заставила вспомнить, что у меня есть ноги, что я могу не просто ходить, но еще и искать дорогу. Каждодневные заботы перестали быть легкими облачками пыли, вся пыль осела – я неожиданно обрел цель. Я не могу спасти всех на свете, это работа Господа Бога, но, быть может, мне удастся спасти одного человека. В глазах Бога тысяча лет как один день и один день как тысяча лет; один человек – целая вселенная, а вселенная, возможно, и есть один человек.

На сей раз я не стал прятать Стеллу в четырех стенах. Я водил ее по деревне и говорил всем своим знакомым:

– Вот, приютил сироту, ее зовут Стелла – это означает “звезда”. Будет теперь жить у меня, помогать по хозяйству.

Мы вместе вспахали земельный участок перед церковью. Как и все деревенские жители, мы готовили компост, сеяли, пололи, собирали урожай. Кухарке я сказал, чтобы она поручала Стелле раздувать меха, греть воду, мыть овощи, мыть посуду, а еще стирать и штопать мои вещи. По средам, когда люди приходили за бесплатной кашей, мы вдвоем ставили котел, разжигали огонь, варили рис и раздавали чашки. По воскресеньям, когда я совершал богослужение, я оставлял ее послушать проповедь, и она всегда садилась в уголок в последнем ряду и то спала, то не спала, то ли слушала меня, то ли не слушала. Когда все расходились, я просил ее навести порядок, протереть подсвечники и оконные стекла. Пока она прибирала, я потихоньку за ней наблюдал. Я заметил, что она никогда не отлынивает от работы, но ни одно задание не вызывает у нее большего интереса, чем другие. Я был с ней осторожен, не проявлял чрезмерной заботы и ни слова не говорил о прежнем нашем знакомстве. Утешения, расспросы – все это стало бы напоминанием, а ей сейчас в первую очередь нужно было забвение.

По вечерам, когда церковь закрывалась, я доверял ей переписывать псалмы или сшивать псалтырь, у которого рассыпались страницы. Раньше это было ее любимым занятием, а теперь ее лицо не выражало ничего, кроме покорности. Она больше не спрашивала, что означают незнакомые иероглифы, не просила меня почитать вслух, казалось, ей было совершенно все равно, что за слова выводит ее рука, – она просто выполняла одно из множества домашних дел. Перепишет и, если я не скажу ей продолжать, сидит в тишине, может десять минут просидеть, может два часа.