Книга Одинокая ласточка, страница 54 – Чжан Лин

В эту минуту на склон взбежала женщина средних лет. Судя по всему, она долго мчалась без остановки: незнакомка часто дышала и держалась рукой за сердце, словно оно грозилось выпрыгнуть ей на ладонь.

– Ах вы чахоточники, чахоточники окаянные! – ругалась она на бегу (“чахоточниками” в Чжэцзяне называют непослушных детей).

Затем она увидела Стеллу и меня рядом с ней. Женщина смерила меня настороженным взглядом:

– Вы кто?

– Пастор Билли, друг А-янь, – сказал я.

Женщина вздохнула с облегчением.

– А, знаю, вы тот добрый иностранец, А-янь говорила, что вы спасли ей жизнь.

– А вы кто? – спросил я.

Она чуть помедлила с ответом.

– Я ее тетка.

– Всего месяц прошел, что с ней такое случилось?

Женщина села на землю, подобрала уголок рубашки и вытерла им слезы.

– Поначалу, как А-янь вернулась, все было более-менее спокойно. Деревенские шушукались за спиной, а так не трогали. Я боялась, что она опять попадется на глаза японцам, поэтому обрила ее наголо и нарядила мальчишкой. Кто же знал, что на этот раз беда придет не от японцев, а от Плешивого.

– Что за Плешивый? – спросил я.

– Один наш бездельник, – ответила женщина. – А-янь ушла по дрова, по дороге столкнулась с Плешивым, он затащил ее в лес и… и надругался над ней.

Я бросил взгляд на Стеллу, намекая, что не нужно больше ничего говорить. Женщина вздохнула:

– Она все равно не понимает, повредилась головой.

А-янь ни слова мне не говорила, только боялась в одиночку выходить со двора. Плешивый увидел, что ее нигде нет, и заявился к нам домой. Перелез ночью стену, вломился к А-янь через окно, она закричала, тут уж и я проснулась, пришлось ему убраться ни с чем. А-янь стало страшно спать одной, и она перебралась ко мне.

Так он не угомонился, знает ведь, что мы остались без мужчин, и давай стучаться среди ночи в дверь. Я не открыла, и он разорался за дверью, мол, нечего этой японской подстилке строить из себя скромницу. Я выскочила на него с кухонным ножом, и он пустился наутек. Только ему все мало – он наплел деревенским бабам, что А-янь спит с их мужьями, берет по медяку за раз, расписал им все в красках. Эти дуры и поверили. Как завидят А-янь, клянут ее на чем свет стоит, еще и малы́х на нее науськивают.

А потом у нее стало худо с головой, то в своем уме, то не в себе, приходится держать ее под замком, не выпускать за порог. Сегодня я торопилась, забыла запереть дверь, когда уходила из дому, а она взяла и убежала.

Стелла уставилась в одну точку, глядя будто бы на нас и в то же время сквозь нас, куда-то в неведомую даль у нас за спиной, в уголках губ притаилась едва заметная улыбка. В этой улыбке не было ни следа насмешки, ее лицо улыбалось по инерции.

Я знал, что сердце Стеллы потерялось. Она обронила его, и с тех пор по земле ходит лишенная сердца телесная оболочка.

Мое собственное сердце обливалось кровью.

Я закрыл глаза и молча взмолился: “Господи, если Ты хочешь, чтобы она жила, прошу Тебя, верни ей сердце”.

В тот миг мне казалось, что мои молитвы напрасны, что Бог слишком далеко. В тот миг я не знал, где Он, я даже не знал, где я сам.

– Господи, я знаю, у всего, о чем мы просим, есть своя цена, – проговорил я, – если на то Твоя воля, пусть лучше я проживу меньше. Я вверяю Тебе свою жизнь. Пусть только у этого бедного ребенка все будет хорошо.