Книга Одинокая ласточка, страница 58 – Чжан Лин

У меня вдруг лопнуло терпение, и я швырнул книгу на стол. Мне хотелось крикнуть Стелле: “Ради всего святого, ты можешь хоть слово сказать? Ты что, помрешь, если заговоришь?” Но когда крик скользнул в горло, я его проглотил.

Стелла вздрогнула от неожиданности, убрала подошву, глянула на меня робко. В ее глазах читались испуг и замешательство.

Я порадовался, что не дал грубости сорваться с языка, ведь если бы она огрызнулась: “А ты что, помрешь, если помолчишь?” – я бы сгорел от стыда. Я каждый день ломал голову над тем, как заживить корни Стеллы, хотя на самом деле она была сильнее и крепче меня. Ее корни могли сами по себе прощупывать незнакомую землю, в то время как я всегда цеплялся за другое растение, мне нужен был компаньон.

В канун лунного Нового года меня разбудил посреди ночи резкий стук в дверь. Полночный стук обычно не сулил ничего хорошего, тем более перед самым праздником. Я вскочил с кровати, бросился открывать. За дверью стояли двое парней с носилками. Носилками служило обыкновенное одеяло, натянутое между двумя коромыслами, и на этом одеяле лежал больной – и он, и его спутники были крестьянами из соседней деревни. Больной уже два дня мучился животом, но из-за снегопада, а еще потому, что был конец года, домашние решили, что он потерпит до конца праздника, кто же знал, что дотерпеть не получится. В этот день боль усилилась настолько, что бедняга потерял сознание – делать было нечего, пришлось нести его ко мне.

Я обследовал живот, все симптомы указывали на острый аппендицит. Ближайшая больница за сто восемьдесят километров, чтобы дойти до нее по таким сугробам, потребовалось бы по меньшей мере трое суток. Мне не оставалось ничего другого, кроме как прооперировать его самому. Местные жители обращались ко мне с самыми разными травмами, но я еще никогда не вскрывал в церкви брюшную полость. Однако выбора у меня не было, не мог же я просто стоять и смотреть, как он умирает. К счастью, мои приятели как раз раздобыли на черном рынке немного анестетиков, так что я кликнул Стеллу, велел ей развести огонь и согреть воду, затем стерилизовал паром хирургические инструменты, зажег керосиновые лампы и спиртовку, передвинул стол на середину комнаты, накрыл его чистой простыней и начал операцию.

Хотя я развесил по углам стола лампы, света по-прежнему не хватало, и в ход пошел фонарик. Я вручил его одному из парней, которые принесли больного, и попросил светить, но оказалось, что этот детина боится крови – едва я сделал надрез, как у него тут же подкосились ноги. Пришлось передать фонарик его товарищу. В обморок тот при виде крови не падал, но уже через несколько минут он выбежал во двор и его стошнило.

Пока я раздумывал, как теперь быть, ко мне вдруг подошла Стелла.

– Пастор Билли, давайте я, – сказала она.

Это был второй раз, когда Стелла проявила инициативу. Первый раз был, когда она вызвалась переписывать псалмы.

Раньше я бы и мысли не допустил, чтобы втянуть девочку без малейшей медицинской подготовки в такое “кровавое” дело, но деваться было некуда. Больной мог в любую минуту очнуться от наркоза, и я согласился, чтобы Стелла светила.

– Если не хочешь смотреть, зажмурься, – сказал я. – Только фонарик держи ровно, не шевели рукой.

Но она смотрела не отрываясь, широко раскрыв глаза, и луч фонарика верно и твердо следовал за моим скальпелем. Ни разу, вплоть до того, как я наложил последний шов, я не услышал от нее испуганного вздоха.