Книга Одинокая ласточка, страница 182 – Чжан Лин

– Да, повезло тебе, выкарабкался, – сказал он. – Только ведь вся эта история прямо как светляк в бумажном фонаре, чуток проткнешь бумагу – свет выйдет наружу.

У меня дернулись веки. А-янь покосилась в мою сторону, и ее тяжелый взгляд плотно запечатал мои почти было разжавшиеся губы.

– Если фонарь проткнут, никому не поздоровится. Печать ты ставил, на тебе двойная ответственность. За одну эту печать тебя три раза пристрелят, – сказала А-янь.

Она говорила хорошо знакомым мне ровным тоном, в котором не было ни изломов, ни всплесков.

Пальцы ног в парусиновых туфлях подрыгались и наконец прекратили свой пляс.

– Ну, перед пулей мы все равны, так что лучше сидеть тише воды и ниже травы. – Он докурил, бросил окурок на пол и загасил подошвой, приподняв зад, будто сомневался, уйти или остаться.

А-янь ткнула локтем А-мэй, склонившуюся над домашним заданием:

– Собери сумку Ян Цзяньго, чтобы его папа домой с собой взял.

Ему волей-неволей пришлось встать.

– Нужно, чтоб ты выдал мне разрешение, я куплю в городе тетрациклин, в клинике кончились лекарства, – сказала А-янь.

Он хмыкнул:

– Эту печать уже можно в твой карман положить, ты чаще всех ею пользуешься.

Договорив, он неторопливо вышел.

А-янь вышла следом.

– И еще передай руководству: наш Чжаоху должен вернуться в школу, – крикнула она во дворе. – Детей стало больше, вот пусть и будет у них два учителя. Да и вообще это с самого начала было его место.

Он остановился, отозвался издалека:

– Это не ко мне, учителей назначают наверху.

А-янь холодно усмехнулась:

– Кому ты голову морочишь? Твой Цзяньго сколько лет у меня ест, я хоть раз заикнулась, чтобы ты мне мешок риса принес? Или охапку дров? Может, мне подробный счет тебе выставить?

Ничего не ответив, он потопал в своих парусиновых туфлях прочь по дорожным камням.

А-янь вернулась в дом, села на порог и долго не произносила ни звука. Она знала, что я сейчас могу взорваться от любого слова, и потому ждала, пока из меня выйдет бурлящая в животе злость.

– Son of a bitch!^[49]– выпалил я.

А-янь замерла на месте, затем до нее дошло, что это английский. После отъезда Иэна и пастора Билли она целых десять лет не слышала английской речи.

– Baldy!^[50]– помолчав, откликнулась она.

Мы вдруг согнулись пополам и в один голос захохотали.

А-мэй подняла голову, изумленно уставилась на нас:

– Вы чего? Что за тарабарщина?

Я хотел объяснить ей, но ни рот, ни тело меня уже не слушались. Стоило нам с А-янь встретиться взглядами, как нас разбирал дикий смех, наши лица и животы свело судорогой.

Тогда-то у меня и родилась мысль учить А-мэй английскому.

Поначалу я просто думал создать в деревне наш собственный, известный только нам троим секретный код, сделать так, чтобы мы всегда могли выражать на языке, которого никто вокруг не понимает, свои чувства, не боясь при этом щелей в стенах, окнах и потолках, не боясь чужих языкастых ушей и зубастых глаз. Но постепенно я обнаружил, что А-мэй увлеклась не на шутку, орудие стало готовым изделием, средство стало целью. В те годы, когда вся страна бросилась изучать русский язык, А-мэй под видом русского втихаря учила английский. Когда она пошла в среднюю школу, прикрываться русским, как фиговым листком, уже не требовалось, времена изменились, русский язык впал в немилость. Как только в школе ввели уроки английского, А-мэй, разумеется, назначили представителем класса^[51]: пока ее одноклассники еще бились над двадцатью шестью буквами алфавита, она уже могла поддержать простенький разговор.