Книга Одинокая ласточка, страница 181 – Чжан Лин

Человек у очага бросил на второго человека сердитый взгляд:

– Не нарывайся. Ничего бы не вышло, если бы на показаниях не стояла его красная печать. Как я тебя в следующий раз спасать буду?

Я знал, что эти слова предназначены для моих ушей.

У меня в животе заурчал вопрос, но я не мог задать его вслух – по крайней мере, не мог при сидящем на пороге человеке.

Мне хотелось спросить: “А в этот раз ты как меня спасала?”

Обувь – парусиновые туфли защитного цвета, только этот человек явно не первый их владелец. Они велики на пару размеров, я почти вижу, как в обувных пустотах отплясывают его пальцы.

Брюки – сложно сказать. Ткань, изначально то ли серая, то ли синяя, в процессе стирок нахваталась других цветов и стала серо-голубо-зеленой. Фасон не такой, как у деревенских жителей, которые носят мешковатые, узкие на концах штаны с высокой посадкой; у него брючины прямые, спереди посередине ширинка со складкой. Даже если это его собственные брюки, шил их, конечно, не деревенский портной, ему пришлось как минимум отправиться в уездный центр, чтобы найти ателье, где знают толк в новой моде.

Верх тоже неизвестного происхождения, такое не сошьют ни в одной мастерской, значит, это казенная униформа. Стоячий воротничок, четыре кармана, клапан левого кармана прикрывает крошечную прорезь, из прорези торчит ручка для письма.

Головной убор под стать верху, даже линялость у них примерно одинаковая. Тут и думать нечего, и то и другое когда-то принадлежало одному хозяину, стиралось в одном и том же тазу одними и теми же руками.

Он еще стоял в дверях моего дома – если я вообще могу называть дом А-янь своим, – мялся у порога, не зная, правой ногой его переступить или левой, а я уже с головы до ног – точнее, с ног до головы – смерил его взглядом.

– Ян Цзяньго, чахоточник ты этакий! У тебя жопа каменная, что ли? Сядет и сидит весь день, домой тебя когда ждать?

В конце концов он перешагнул порог левой ногой, и когда за левой спешно последовала правая, он прокричал вглубь комнаты эту тираду, будто возвещая причину своего прихода.

Мальчик, который прописывал за столом иероглифы, отбросил карандаш и вьюном выскользнул за дверь, увернувшись от руки, уже нацеленной схватить его за ухо.

Встревоженный ими воздух вскоре затих. А-янь сделала мне знак глазами – мол, пододвинь ему табуретку.

– Вот только что говорил: передохнет – и тебя навестит, – сказала А-янь.

Я знал, что под “говорившим” подразумевался я.

Человек сел, снял кепи; лицо особенно не изменилось, изменились волосы. Волос стало меньше, на их прежнем месте снова беззастенчиво зияли проплешины. Я почти слышал, как он клюет меня взглядом, – звук был такой, словно мошка тюкается о стекло.

– Не били? Вид у тебя ничего, – проговорил он врастяжку. От меня не укрылось, как в пустых носках его туфель радостно задрожали пальцы ног.

– Не умер, – сказал я.

Он обыскал один за другим свои карманы, которых у него всего было шесть, слева направо и сверху вниз, и нашел в пятом сигареты марки “Лаодун”. Затем пошел по второму кругу, теперь уже справа налево и снизу вверх. Но в этот раз поиски не увенчались успехом.

А-янь оторвала от листа из школьной тетрадки А-мэй уголок, скрутила тонкую трубочку, подожгла ее от тлеющих головешек и протянула ему. Кончик сигареты вспыхнул, потух, опять вспыхнул, загорелся, и после крепкой затяжки из его губ медленно выбралось продолговатое колечко.