Книга Одинокая ласточка, страница 178 – Чжан Лин

– Товарищи из руководства хотят кое-что уточнить, – сказал заведующий почти приветливо.

– Узнаете документ?

Один из полицейских вынул из портфеля бумагу, всю в заломах и складках, развернул ее на столе, и я увидел, что это соглашение о переходе в семью жены, то, которое я подписал с семьей Яо, чтобы избежать призыва.

Я кивнул.

– Это ваш отпечаток? – спросил полицейский.

Я снова кивнул.

Он достал чистый лист и коробочку штемпельной краски, велел мне поставить новый отпечаток, подул на него, чтобы краска высохла, и осторожно убрал лист в портфель, после чего оба полицейских молча ушли.

Еще через неделю меня неожиданно отпустили на свободу. Причина: меня арестовали по ошибке, перепутали с тезкой.

Три человека дали письменные показания в мою защиту, подтвердив, что я не могу быть тем Лю Чжаоху из списков китайско-американского тренировочного лагеря, так как с весны 1943 года мое официальное, законное имя – Яо Чжаоху. Вот эти трое: Яо Гуйянь, вторая сторона соглашения; Ян Баоцзю, секретарь партячейки деревни Сышиибу; дедушка Дэшунь, составитель соглашения и непосредственный свидетель. Показания были последним документом, который написал в своей жизни дедушка Дэшунь, через два дня он вдруг сполз за ужином со скамьи и больше не вставал.

Важную роль в этом плане спасения сыграло письмо Чэнь Кайи, главы орготдела уездного парткома. Он сообщил, что в школьные времена меня арестовали за ученические демонстрации и что я когда-то собирался бежать вместе с ним в Яньань, но не успел из-за трагедии в семье.

Только когда я покинул шахту, неся в руках скатку с грязным, лоснящимся матрасом, до меня наконец дошел тайный смысл, который запрятала в свою строчку А-мэй.

Я и не думал, что после трех тысяч шестисот с лишним пропущенных свиданий мы с солнцем встретимся вновь в столь подобающем месте.

Войдя в Сышиибу, я сразу увидел незнакомый подсолнуховый лес. Ноги подсказывали мне, что на этой земле была чайная плантация, пока ее не разворотили шесть упавших с неба японских солнц. Не по этим солнцам я тосковал, эти шесть солнц поднялись из ада, каждая их пора сочилась зловонной грязной кровью. Чем единожды повстречать такие гнусные солнца, я предпочел бы девять тысяч девятьсот девяносто девять раз погрузиться во тьму.

В какой-то год, пока меня не было, заброшенную плантацию превратили в лес подсолнухов. У земли память короткая, она давно забыла чайные кусты, поколениями пускавшие в ее тело корни, она с совершенно новым пылом заключила в объятия новый вид. Новые, молодые корни пробрались сквозь сплетение мертвых корней и очень быстро нашли себе пристанище. Но у кого в такой чудесный солнечный день хватит духу осуждать непостоянство земли? Я и не вспоминал про чай.

Подсолнухи росли пышно, их золотые лица были словно лица кокеток, что глядят в небо без капли смущения и стыда. В тот день все было золотым: нити облаков на горизонте, жужжащие в соцветиях пчелы, порхающие среди подсолнухов бабочки, примостившаяся на листе ночная росинка… Я зажмурился, и на веки легла золотая пелена, ноздри втянули золотой ветерок. Когда я снова открыл глаза, в глубине поля вдруг появился силуэт в золотой соломенной шляпе. Девочка раскинула золотые руки и помчалась ко мне, из золотых губ вырвался прерывистый крик, выбивший в моей барабанной перепонке мягкую золотую щербинку.