Книга Одинокая ласточка, страница 175 – Чжан Лин

“Частным предательством” для нее были сплетни, которые распускали о ней в тренировочном лагере, а ведь она оставила дом, чтобы сбежать от этих сплетен. Она считала, что их распускал Лю Чжаоху. Ее подозрения имели под собой основания – в лагере только нам с ним было известно о ее прошлом.

Но я знал, что Лю Чжаоху тут ни при чем. Настоящей виновницей была моя кухарка. Она оба раза помогала мне выхаживать Стеллу и была в курсе всех подробностей. Кухарка торжественно клялась, что будет нема как рыба, она и правда помалкивала, жаль лишь, ее молчание не распространялось на супружескую спальню – в конечном итоге она не стерпела и рассказала обо всем мужу. Ее муж, повар китайских курсантов, был земляком и соседом Сопливчика, так все и закрутилось. Слух выскользнул из одного болтливого рта и попал в другой рот, потом выскользнул и оттуда… И каждый надеялся, что следующий рот будет двустворчатой раковиной, внутри которой слух превратится в жемчужину. Тот, кто не сумел сохранить тайну, с легкой душой передавал ее другому на хранение. Увы, рот – это все-таки не раковина, в конце концов тайное стало явным.

Моя бедная набожная кухарка, понимая, какое зло причинил ее длинный язык, страшилась предстать перед Богом, стыдилась показаться нам со Стеллой на глаза и потому твердо решила взять расчет. На прощанье она умоляла меня не выдавать ее, и я скрыл ото всех истинную причину ее ухода.

Я знал, что это предательство для Стеллы – “мертвый узел”, который она ни за что не развяжет по своей воле, именно тогда приотворенная для Лю Чжаоху дверца окончательно захлопнулась. Сперва я молчал, потому что дал слово кухарке, позже у меня появился личный мотив – я без памяти влюбился в Стеллу. Личный мотив постепенно разбухал и со временем попросту вытеснил изначальный.

Я понимал, что Стелла меня не любит, но мне было все равно. Война – это мясорубка, давильня. Война перемалывает жизнь, превращая ее в фарш и землю, война выжимает любовь, превращая ее в симпатию, превращая привязанность в доверие, влечение плоти – в жажду тепла и заботы. И хотя симпатия, доверие, жажда тепла – это не любовь, я был убежден, что они надежнее любви. Только на меня Стелла сможет опереться среди руин, которые оставит ураган войны, пусть даже до меня будет Лю Чжаоху, пусть даже до меня будет Иэн.

Единственное, чего я никак не ожидал, – что между нами вдруг встанет Смерть. Знай я свое будущее, я давным-давно развязал бы тот мертвый узел на сердце Стеллы, лично передал бы ее Лю Чжаоху, и все было бы совсем по-другому.

Конечно, мертвый узел ее сердца, как и все мертвые узлы в мире, и без меня рано или поздно должен был развязаться – в силу какого-нибудь необъяснимого стечения обстоятельств или просто под воздействием времени. Только ждать пришлось дольше. Ждать среди ненависти, непонимания, отчуждения, тратить на это годы, которые могли подарить любовь, счастье и детей.

И потому я должен попросить у тебя прощения, Лю Чжаоху, хотя бы и семьдесят лет спустя.

Следующие несколько лет мне вновь и вновь снился один и тот же сон: на небе появляется багровый огненный шар, я смотрю на него, и мои глаза, обожженные, тотчас слепнут, я погружаюсь во мрак. Мрак особый, мрак оранжево-красный, мрак такой, будто кругом раздавили томаты. У него нет формы, нет текстуры, нет слоев. Лучи света не могут прорезать его, как они прорезают мрак черный; оранжево-красный мрак – бескрайний, вечный, без начала и конца, он создает ложное ощущение, что глаза все время открыты. Во сне я поднимаю тяжелые, как камни, руки, тру столь же тяжелые веки и в ужасе осознаю: оттого что я закрываю глаза, оранжево-красный мрак не исчезает, он неутомим, он всегда наготове.