Книга Одинокая ласточка, страница 174 – Чжан Лин

Эта боль сопровождала меня всю жизнь. Кто знает, может, именно в тот день опухоль, что впоследствии оставила от моего тела одну пустую оболочку, впервые вгрызлась в мою плоть.

Там, где волочились ножки А-мэй, еще прорастет трава?

Спрашивал я себя.

Прости, Лю Чжаоху, я должен тебя прервать. Ножки А-мэй, девочки из твоей истории, волочились не по земле Сышиибу, они волочились по моему сердцу, оставляя на нем два кровавых следа. Мне невыносимо больно.

Странно, душа по-прежнему чувствует боль. Мне казалось, душа – это дымок, что вознесся над пеплом жизни, ветерок, ей видна с вышины вся нелепость бытия, но оковы мелких людских страстей уже сброшены. Я не ожидал, что мне все еще будет больно.

В последний раз я страдал от боли той осенью семьдесят лет назад. Лежа при смерти в каюте третьего класса на пароходе “Джефферсон”, я очнулся от лихорадочного забытья и был как в тумане, когда вдруг увидел крылья Смерти. Лицо ее не дано узреть никому – разве что Богу или дьяволу. Крылья беззвучно покачивались, бросая на стену гигантскую тень. От поднятого ими ветра каждая пора на коже затянулась льдом.

Знаю, корабельный врач тоже увидел Смерть, но не в тени на стене, а в моих глазах – я услышал, как он тихонько посылает ассистента за исповедником. Мне едва хватило сил на то, чтобы слабо, но твердо мотнуть головой. Они, верно, забыли, я и сам священник, я столько раз провожал других за руку до развилки, где расходятся дороги в рай и в ад. Я хорошо знал этот путь, я мог пройти по нему в одиночку.

– Хотите что-нибудь сказать? – шепнул врач мне на ухо.

Деликатная формулировка. На самом деле он спрашивал, хочу ли я в чем-то покаяться до того, как передам свою душу в руки Господа. Этот обряд все равно что экзамен: как только заберут листок с ответами, уже нельзя будет ничего исправить.

Не хочу, ответил я сам себе. Я давно сказал Богу все, что должен сказать, мне как никому знакомо непостоянство жизни, я не стал бы откладывать до последней минуты, потому что она приходит внезапно, как разбойник, не давая опомниться.

Вдруг я ощутил острую боль, но не в распухшем как валёк пальце, а в сердце.

У меня перед глазами появилась Стелла: вот она сидит на каменных ступеньках перед церковью в Юэху и все ждет и ждет письмо, которое никогда не получит.

Сейчас я понимаю, что она уже была беременна, когда я уехал. Мы трое, я, Лю Чжаоху, Иэн, разом бросили ее, одинокую, беспомощную, испуганную, на произвол судьбы, как травинку на ледяном зимнем ветру.

Если бы я знал, что, покидая Юэху, я ступаю на тропу неминуемой гибели, я давно бы ослабил хватку, отпустил секрет, который судорожно сжимал в кулаке.

Если бы я давно это сделал, возможно, в животе Стеллы был бы другой ребенок; возможно, Лю Чжаоху не пришлось бы, рискуя жизнью, прыгать с корабля, чтобы поговорить с ней; возможно, Лю Чжаоху и вовсе не оказался бы на том корабле; возможно, все у них со Стеллой сложилось бы иначе.

По правде говоря, в дверце к душе Стеллы все время оставалась щелочка для Лю Чжаоху – ровно до истории с Сопливчиком. Она еще способна была понять, что ее утраченная девственность стала для Лю Чжаоху преградой, это недостаток большинства китайских мужчин. Она готова была смириться с “общим” недостатком, но “частное” предательство простить не могла.