Книга Одинокая ласточка, страница 171 – Чжан Лин

Собаки одна за другой затихли, они узнали этот голос.

Плешивый пел новую песню, которой научился в городе.

После этого дня в Сышиибу несколько месяцев происходили события, сотрясавшие небо и землю. Только не подумайте, что “сотрясавшие небо и землю” – всего лишь образное, символическое выражение. Лучше понимайте его в самом что ни на есть прямом смысле, потому что эти события и вправду связаны с землей. Если уж совсем по-простому, те, у кого не было земли, например Плешивый или А-янь с дочерью, вдруг ее обрели, а те, у кого была земля, проснулись утром и обнаружили, что на их купчих отныне стоит имя нового владельца.

Моей семье тоже досталось несколько му тощей землицы, но я не проявлял к ней особого интереса, меня занимало одно – открытие школы. Я долго уговаривал местных старейшин и наконец заручился их согласием: мне разрешили переделать под школу заброшенный храм в дальнем углу деревни. Я кликнул молодых парней, мы вместе передвинули глиняную бодхисаттву на задний двор, прибрали храмовый зал, побелили стены, и получилась классная комната. Учебники я составлял сам, делал вручную трафареты из восковой бумаги и печатал на ротаторе брошюрки, немного похожие на бюллетени, которые в полицейской академии подсовывали под дверь.

Главной моей головной болью стали ученики. Большинство жителей Сышиибу были крестьянами-чаеводами, образование было у них не в чести. Едва научившись ходить, малыши, как мальчики, так и девочки, начинали помогать на плантации, никто из родителей не хотел, чтобы их ребенок возился с книжками. Взрослые считали, что грамотные – это как мясники, гадатели, портные или цирюльники, есть в деревне одна такая семья, и хватит, и раз в Сышиибу уже есть дедушка Дэшунь с домочадцами, учить детей читать и писать – значит тратить время впустую, а еще бессовестно вырывать из чужих рук чашку риса. Крестьяне Сышиибу не желали опускаться до подобного свинства.

Пока я обходил всю деревню, от края до края, дом за домом, убеждая земляков отдать мне свое чадо, мне иногда казалось, что выпрашивать в жертву Лун-вану^[47]юных дев было бы ненамного труднее. Когда моя начальная школа наконец открылась, мне удалось с грехом пополам набрать пять учеников, мальчиков от шести до десяти лет. Я знал, что в чайный сезон мой захудалый отряд сократится наполовину. Но я вовсе не падал духом. Иероглифы сами по себе обладают волшебной силой, нужно лишь заронить первое семя, и оно прорастет, даст еще больше семян и когда-нибудь превратится в целый лес. Это и было моей задачей – неустанно заронять первые семена. В моей душе еще горел огонь, который зажег в нас учитель словесности, призывавший школьников “нести иероглифы в массы”, он горел до конца моей жизни. До тех пор, пока я не слег, я держал в руке мел.

Я мечтал, что в один прекрасный день в отряде озорных мальчишек раздастся тихий девичий голосок. Мечтал не только ради того, чтобы в будущем девочки, став замужними женщинами, могли наравне с мужьями читать, писать и вести учет семейных доходов и расходов, – у меня был и свой тайный, личный интерес, о котором я расскажу вам позже. Чтобы привлечь в школу первую ученицу, я взял на уроки А-мэй, надеясь, что само ее присутствие, как и волшебные иероглифы, заманит в эти стены других девочек. А-мэй была младше мальчиков, она еще не доросла до того возраста, когда ребенок способен усидеть за партой, поэтому я велел ей захватить с собой тряпичную куклу, сшитую А-янь, и клетку с бабочками, мой подарок, и поиграть в углу. То, как себя повела А-мэй, меня поразило. Едва я начал урок, она тут же забросила свои игрушки и широко раскрыла глаза, две бездонные пропасти, – в глубине этих пропастей кружили вихри, которые жадно ловили и втягивали в себя каждое мое слово. Она была единственной, кто за все занятие ни разу не моргнул. Я разглядел в ней маленькую А-янь.