Книга Одинокая ласточка, страница 170 – Чжан Лин

– Все поменялось, война кончилась, больше нет нужды прятаться по углам, я могу остаться в Сышиибу, – сказал я.

А-янь ничего не ответила, только вынула из бамбуковой емкости три набора палочек и положила их на очаг.

– Я могу открыть школу, учить детей читать. У нас здесь даже частных учителей нет, до ближайшей миссионерской школы десять с лишним ли. Если родители ленятся, дети так и живут безграмотными.

У А-янь дрогнула рука, из ложки на очаг просыпался рис.

– Учить буду бесплатно, за еду, – добавил я.

А-янь подобрала пальцем рисинки и одну за другой отправила их в рот.

– Это тебе с матерью надо советоваться, не со мной, – сказала она с расстановкой.

– Я не собирался ни с кем советоваться, – сказал я. – Просто поделился. Наша А-мэй вырастет – буду ее учить.

Договорив, я вдруг понял, какое странное слово только что произнес.

“Наша”.

* * *

С того дня Плешивый долго не появлялся в Сышиибу, и даже когда его жена стала рожать, не он, а свекровь еще с одной шэянкой усадили ее в огромную корзину и притащили к А-янь. Свекровь сказала, что Плешивый отправился в город, кто-то явился к нему на дом и позвал петь в уездном центре. Она не уточнила, чем именно он занимается, учит петь других или его самого учат новым песням.

Жена родила сына весом в четыре цзиня и семь лянов^[46], мальчика назвали Ян Цзяньго. Перед уходом Плешивый распорядился: если будет мальчик, пусть его зовут Цзяньго (Основание Нации), а если девочка – Цзяньхуа (Основание Китая).

Ян Цзяньго выбрался из материнской утробы, ему перерезали пуповину, его вымыли, и первым человеком, которого он после этого увидел, была не родная мать (слепая от изнеможения уснула) и не бабушка (шэянка в эту минуту варила на кухне сироп), а привлеченная его плачем А-мэй. Она поглядела на его личико, сморщенное, размером едва больше лепешки из клейкого риса, и ей стало чуточку смешно и чуточку грустно. Ян Цзяньго не было смешно, ему от всей души хотелось зареветь, но не хватало сил. Он полуоткрыл рот и пищал, как мышь, которой защемило заднюю лапку. А-мэй не вытерпела и сунула ему в рот свой палец. Ян Цзяньго начал сосать ее потный, грязный, может, даже пахучий пальчик и неожиданно успокоился.

Много лет спустя, когда А-янь стала вспоминать, как родился Ян Цзяньго, оказалось, что А-мэй начисто все забыла. Сам Ян Цзяньго расплылся в хитрой улыбке и заявил, что отчетливо помнит каждую деталь. Он сказал: в тот же миг, когда он впервые открыл глаза, он по уши влюбился в стоявшую перед ним девочку.

На тот момент Ян Цзяньго было уже двадцать девять лет, он только что поступил в аспирантуру академии искусств и теперь лихорадочно подтягивал свой английский, готовясь однажды поехать на учебу в Америку.

Мать Плешивого, скромная, порядочная женщина, не умела благодарить словами. Вместо этого она принесла А-янь кипу перевязанных жгутом матерчатых туфель разных размеров, и вплоть до средней школы А-мэй ходила в обуви, которую смастерила шэянка.

В следующий раз я увидел, нет, услышал Плешивого почти через год, на второй день первого месяца по лунному календарю. Накануне деревню замело снегом, а после всю ночь бушевал ветер, снег покрылся тонкой ледяной коркой, мышь пробежит – и то слышно, как лед потрескивает. В такую погоду даже оголодавшая скотина не покажется из закута, тем не менее рано утром в Сышиибу вошел отряд в серых формах и с тюками за спиной. Собаки, не признав этих людей, высунули за ворота головы и давай облаивать чужаков. В это время в отряде пронзительно засвистели, будто чтобы выцепить всех кругом из-под одеял, и кто-то тут же загорланил песню. В ней было что-то непривычное, непривычная высота голоса, непривычные слова, она не походила ни на погребальный плач, ни на свадебные куплеты, зато смутно напоминала заклички, с которыми встречают весну: