Книга Одинокая ласточка, страница 169 – Чжан Лин

А-янь пнула в мою сторону табурет, сделала знак, чтобы я сел.

– Тебе больше не нужно прятаться, в городе новая власть, теперь правят коммунисты. Компартия рада таким, как ты, беглым.

Я сразу понял, что А-янь нарочно сообщает мне новости от Дао Ина в присутствии Плешивого.

Плешивый боязливо отворачивался от предмета в руках А-янь.

– Т-ты у-убери эту жуть, – пробормотал он, вздрагивая.

– Не попадайся мне на глаза, а не то мой кулак может ненароком на тебя наткнуться, – сказал я ему. Я старался говорить как можно тише, чтобы не тревожить А-мэй.

– Да я просто… проведать хотел… я ж ничего такого… – Плешивый уже занес над порогом ногу.

– А ну стой, – скомандовала А-янь. – Я слышала, твоя жена беременна, на четвертом месяце. Я сейчас единственная повитуха на десятки ли вокруг.

А-янь стала не спеша вытирать пистолет полой одежды, дотерла, поглядела, прищурясь, в окно, на гнездо в кроне дерева, затем повернула голову, искоса посмотрела на Плешивого.

– Когда твоя жена будет рожать – ты придешь ко мне, когда у твоего ребенка будет сыпь или нарыв – ты придешь ко мне, когда ты поранишь ногу, упадешь в горах и вывихнешь руку – ты опять-таки придешь ко мне, жизни всей твоей семьи в моих руках, – сказала А-янь. – Веди себя по-людски, если не хочешь, чтобы твой род прервался.

– За… зачем ты так… – Плешивый хватал ртом воздух, как рыба, но не мог выдавить из себя ничего связного.

Плешивый попятился, наступая на собственную тень, – он не осмеливался развернуться, боялся, что ему выстрелят в спину. Только когда он скрылся из поля зрения А-янь, я услышал, как он улепетывает сломя голову.

Дом наконец затих. В котелке над потускневшим очагом затвердевала, хрустя, поджаристая рисовая корка. А-мэй, которая весь день протряслась на заднем сиденье велосипеда А-янь, а потом еще и натерпелась страху, устало свернулась у меня на груди и заснула, хотя ее живот по-прежнему не спал, в нем урчал незаморенный червячок.

– Откуда у тебя эта штука? – Я кивнул на лежащий на столе браунинг.

– Пастор Билли оставил, – ответила А-янь.

– Это не игрушка, ребенок дома, осторожнее будь, а то еще пальнет, – сказал я.

– Я, когда куда-нибудь еду, беру его на всякий случай с собой. Дома он спрятан так, что сам черт не сыщет, – сказала А-янь.

– О пасторе Билли ничего не слышно? – осторожно спросил я.

– Он умер.

Я удивился.

– Кто тебе сказал?

– А мне не надо говорить. Был бы он жив, он бы мне обязательно написал. Кто угодно может меня бросить, отец, мать, но только не он.

Она сказала это очень просто, на ее лице читалась та же уверенность, как если бы она заявила что-то вроде “самые долгие дожди когда-нибудь обязательно заканчиваются” или “когда прячутся звезды, обязательно наступает рассвет”.

В ее голосе я услышал одно – доверие, то доверие, при котором безбоязненно прыгаешь с крутой скалы, потому что знаешь, что внизу тебя поймают.

В сердце впилось осиное жало, стало больно.

Когда-то А-янь точно так же доверяла мне. А я позволил ей взобраться на вершину и прыгнуть, но не протянул к ней руки.

Я дал ей разбиться.

– Дядя, – прошептала А-мэй.

Я решил, что она проснулась, опустил голову и увидел, что она все еще спит: между сморщенными бровками мягонький кружочек, рука сжата в кулачок, который, наверно, ухватил воображаемый краешек одежды. Я раскрыл этот кулачок и вложил в ее ладошку свою руку.