Книга Одинокая ласточка, страница 167 – Чжан Лин

– Так ты и есть А-мэй? А ведь не врет старая поговорка, что дитя без отца только хорошеет, – сказал он.

Голос – точно острый перец, развешенный высоко под карнизом на просушку, ни мужским его не назовешь – слишком женоподобный, ни женским – слишком похож на обезьяний.

Я сразу понял: Плешивый.

– Ты что тут делаешь? – А-янь так испугалась, словно увидела призрака.

– Я принес А-мэй клетку с большущим сверчком, – сказал Плешивый. – Он фиолетовый, таких почти и не сыщешь, редкость. Повесь его над кроватью, лунной ночкой он тебе до рассвета будет колыбельные петь.

А-мэй, вероятно, не удержалась и протянула руку, но отдернула ее после маминого окрика. В тоне Плешивого засквозило смущение.

– А-янь, сестренка, я пришел поговорить с тобой о… том самом. – Его голос наконец сделался ниже, спустился с высоких нот похоронного плача на землю. – Виноват я перед тобой, у меня ведь не было тогда ни с кем, мне… мне не терпелось.

А-янь молчала.

– Да, я обидел тебя, но мне и самому досталось. Этот сучонок А-ху так меня отделал, что мне до сих пор больно на ногу наступать. Зуб за зуб, мы с тобой в расчете, ты уж не держи на меня зла, – добавил Плешивый.

А-янь по-прежнему не отвечала, я слышал лишь, как отдуваются меха, как булькает котелок, источая соблазнительный аромат риса.

Мой живот неожиданно заурчал, бесстыдно и громко, на весь двор.

– Ладно, зла не держу, возвращайся в горы, – в конце концов проговорила А-янь.

– В горы? – хмыкнул Плешивый. – Какое там житье? Летом такая жарень, что сало плавится, зимой холодрыга, того и гляди яйца отморозишь. Нет, я рано или поздно вернусь в Сышиибу.

Меха А-янь вдруг застыли. Я почти слышал, как волоски на ее теле со звоном превращаются в иголки.

– Живи где хочешь, только с этого дня я к тебе не лезу, и ты ко мне не лезь, – холодно сказала А-янь.

Что-то загромыхало, как будто табурет потащили за ножку. Когда Плешивый снова заговорил, его голос звучал уже откуда-то снизу – видимо, он сел рядом с А-янь.

– А мне кажется, ты до сих пор на меня злишься. Знаешь, из всех женщин, всех девушек Сышиибу ты одна мне нравилась. Вы тогда богато жили, ты была богиней луны, а я – личинкой на дне выгребной ямы, ты в мою яму даже срать бы не стала. Скажу тебе проклятую правду: когда я узнал, что японцы тебя попортили, я втихаря порадовался. Ну, думаю, наконец и ты скатилась на мое дно, теперь и тобой все кругом брезгуют. Вот я и решился к тебе подойти.

А-янь вскочила, табуретка с грохотом опрокинулась.

– Не смей болтать эту чушь при ребенке! – Она сплюнула, будто ей в рот случайно попала муха.

Судя по всему, мамин вид напугал А-мэй. Ее голосок съежился – вот-вот расплачется.

– Мама, ку… кушать хочу, – пролепетала она.

– “Кушать, кушать, кушать”, только и знаешь, что кушать! – взорвалась А-янь. – У тебя руки от безделья жиром сочатся. Нет чтобы хоть щепки с полу собрать! Кому надо кормить такую лентяйку?

Столь суровую отповедь А-мэй слышала от мамы впервые. Она даже позабыла, что хотела заплакать.

Плешивый тоже примолк. У него в горле будто что-то застряло, он несколько раз прокашлялся, чтобы избавиться от этого комка.

– Сестренка, не надо, ругая стену, пинать столб, я знаю, что ты про меня говоришь. Я ведь человек неплохой, даром что ленивый. Это Ян Ба меня в детстве разбаловал, он же чуть ли не с руки меня кормил. Только перед стариком я и виноват в этой жизни. Я не крал, не грабил, в могилах чужих не копался. Я зарабатываю своим голосом, пою на похоронах, тем и пробиваюсь. Так почему меня никто в деревне не любит? – возмущался Плешивый.