Книга Одинокая ласточка, страница 165 – Чжан Лин

Второй вещью был спрятанный в пустую мыльницу локон. Локон А-мэй.

На следующее утро весь тот порядок звуков, который выстроился в моей голове, был разрушен. Еще до того, как зашуршала одежда А-янь, неожиданно захныкала А-мэй – с досады, что ее растолкали посреди сна. Я не слышал, чтобы выливали воду из ночного горшка, не слышал пыхтения мехов. Скрипнула дверь, и сразу после этого лязгнул железный замок. Через минуту о землю и камни ударились ржавые колеса велосипеда.

Даже не позавтракав, А-янь подхватила А-мэй и уехала, вероятно, к Дао Ину за новостями. Она видела, каким угрюмым и нервным я становлюсь взаперти, и боялась, что я пойду на риск и наделаю глупостей.

Путь туда и обратно занимал добрых полдня. На дороге еще не отгромыхали велосипедные колеса, а я уже мечтал, чтобы А-янь поскорее вернулась. Я постепенно привыкал ждать. Я сам научился делить бесконечное ожидание на маленькие кусочки, например, от первого робкого кукареканья петуха до ленивого ответного лая собаки; от первой нити, которую выпустит у левой ножки кровати паук, до того, как он вдоль этой нити подползет к правой ножке и сплетет себе реденькую паутинку; от колыбельной А-янь “Ночкой лунной нам светло” до посапывания спящей А-мэй… Разделенное на такие кусочки, безграничное ожидание вдруг обретало границы, я мог сперва обглодать один ломтик, затем приняться за новый. Обозримые границы дарили мне крохи надежды, внушали мысль, что у очередного рубежа я могу нежданно-негаданно наткнуться на выход.

Я не знал толком, каких ждать новостей, я лишь смутно надеялся, что они позволят мне сбросить оковы бамбуковых шторок, дверей, окон, железных замков, позволят распрощаться с лунными бликами и обнять солнечные лучи. Я даже придумал, что сделаю в первую очередь, когда выйду, – конечно, увижусь с мамой. Я скажу ей – не без удовольствия, какое бывает от удачного розыгрыша: я вон сколько дней у тебя под носом прятался! Потом я побегу на широкий берег, в то место, откуда начинается лестница в сорок один шаг, раскину руки и ноги, раскупорю кожу, чтобы солнце пропекло меня до костей, чтобы оно пропалило мое нутро. А еще я скажу А-мэй: нет, моей шеи нож не коснется, мою голову не отрубят, даже во сне, смело зови меня дядей, зови сколько угодно, зови так громко, как сама пожелаешь.

А потом, что потом?.. Так далеко я не заглядывал. О “потом” думает человек вольный, у того, кто заперт в темноте, все планы сводятся к одному – обретению свободы.

Но что, если А-янь принесет не те новости, на которые я рассчитываю? Сердце вдруг упало, упало в центр Земли. Невообразимая картина: узник отстоял бескрайнюю очередь на освобождение, услышал бряцанье ключей на поясе тюремщика, а ему вдруг приказывают вернуться в самый конец. Мое терпение к этому времени превратилось в морщинистого хилоногого старикана, второй такой очереди ему было не осилить.

А-янь не ошибалась в своих догадках, я и вправду был готов рискнуть.

Я забылся сном.

Проснулся я от какого-то треска. Он был совсем тихим, настолько тихим, что его перехватывал не слух, а нервы. Этот шершавый звук то и дело цеплял их и дергал, пока не сдернул с меня дремоту. В свете, выхолощенном бамбуковой шторкой, я увидел, что на стене рядом с подушкой сидит черный скорпион. В нем было что-то странное, голова словно переросла туловище. Все глаза на моем теле вмиг распахнулись, врубили десять тысяч прожекторов, и лишь тогда я заметил, что у скорпиона во рту огромный таракан. Большая его часть была на свободе, скорпион захватил только самую верхушку. Скорпион вытянул клешни и крепко сдавил таракана, под его натиском тараканий панцирь лопался – этот звук меня и разбудил. Таракан отчаянно вырывался, казалось, скорпиону с ним не совладать. В конце концов скорпион разозлился, поднял хвост и вонзил в спину таракана ядовитую иглу. Раз. Второй. Третий. Таракан долго сопротивлялся, но мало-помалу его силы иссякли, он почти перестал шевелиться, только лапки подрагивали.