Книга Одинокая ласточка, страница 162 – Чжан Лин

В другой раз, ночью, когда в воздухе еще витали запахи росы, травы, насекомых, ветвей и птиц в гнездах, до предрассветной возни кур и собак, из передней части дома внезапно донесся пронзительный плач, едва не пробуравивший мои барабанные перепонки.

– Не руби, не руби голову!

Крик быстро оборвался, как будто рот крепко зажали рукой, плач превратился в сдавленные всхлипы. Я сразу понял: это явторгся в сон А-мэй. Сердце резко и больно дернулось. Я сел на кровати и мигом перелез через подоконник во двор, не тратя времени на то, чтобы обуться. Скудный свет луны покрывал деревья и карнизы холодным фиолетовым налетом. Ногу уколол острый камешек, и я вдруг опомнился: нельзя же вот так взять и вломиться в комнату А-янь.

На следующий день А-янь, как обычно, постучала в окно – она приносила еду и воду в одно и то же время, после того, как А-мэй уснет. А-янь поставила кастрюлю и ведро, дала несколько коротких указаний и собралась уходить. Я знал, что газетная вырезка в ее кармане, та, где я объявляю о разводе, по сей день без продыху грызет ее плоть. Но в этот раз я не стерпел и задержал ее, схватив за рукав.

– Как там А-мэй? – спросил я. – Я слышал, как она вчера ночью плакала.

– У детей память короткая. Не бери в голову, через пару дней она тебя забудет, – сказала А-янь.

Слова вырвались у меня изо рта, как отрыжка, мозг не успел их остановить.

– Я не хочу, чтобы она меня забыла, – выпалил я.

Отрыжка еще не отзвучала, а я уже осознал собственную наглость.

– Я… я просто немного по ней соскучился, – пробормотал я.

А-янь не стала развивать тему. Она могла придумать десять тысяч вариантов ответа, и каждый бил бы наотмашь. Но она этого не сделала. Она просто велела передать ей через окно вчерашнюю грязную посуду.

– Можно ее повидать? – робко спросил я.

– Нельзя, – отрезала А-янь. – Она сто раз о тебе спрашивала, даже, было дело, при чужом человеке заикнулась. Хорошо хоть, та тетка – дура, ничего не поняла, а не то попались бы.

Я не нашел что сказать. Не мог же я, пользуясь добротой А-янь, вредить ей и ее ребенку.

– Можешь тогда позвать сюда мою маму, чтобы мы с ней встретились?

На это А-янь ответила не сразу, точно ей пришлось подбирать слова.

– Мы уже давно не общались, – с сомнением проговорила она. – Если она ни с того ни с сего придет, соседи могут что-нибудь заподозрить.

Волна безымянного гнева рванула из глубины души наверх, на полпути резко развернулась и неожиданно устремилась в ноги.

Я остервенело пнул ведро с водой. Вода изумленно подпрыгнула и выплеснулась мне на обувь.

– То нельзя, это нельзя, хочешь, чтобы я тут задохнулся? Выпусти меня, никто меня ночью не увидит. А если и увидят, подумаешь! Пристрелят, и ладно, лучше так, чем сидеть в этой тюрьме!

А-янь молча развернулась и ушла.

Я свирепо заколотил себя по лбу, я уже пожалел о каждом сказанном в этот вечер слове. Мы всегда раним самых близких нам людей, ведь это так просто, так удобно.

Я еще раз прокрутил в голове все те дерзости, которые только что бросил А-янь, и мысли вдруг прояснились – как будто осела пыль.

Все верно, рассуждал я, нельзя прятаться в этой темной норе, ждать, пока мрак сведет меня с ума, и самому сводить с ума человека, который меня спасает. Я уже сказал А-янь то, что не давало мне покоя на корабле, теперь можно с легкой душой уходить. Я здесь каждый уголок знаю, я могу бежать глубокой ночью, пока все спят, и не через ворота – я перемахну через стену на заднем дворе. В комнате есть табуретка, я встану на нее и заберусь наверх, а там, за стеной, пустырь – с навыками, которые я получил в тренировочном лагере, я приземлюсь на мягкую траву, не причинив себе вреда. Сампан в такой поздний час не найдешь, но всегда есть дорога через горы, а двигаться на ощупь я не боюсь, я могу идти во мгле в десять раз темнее этой ночи.