Книга Одинокая ласточка, страница 163 – Чжан Лин

Сегодня же, велел я себе. Сегодня. Я вытащил свой кинжал и отрезал шнур бамбуковой шторки – единственное, что должно было остаться у меня на память о моем побеге. Я стал считать узелки на шнуре, раз сосчитал, второй – их было десять. Я просидел в этой норе всего десять дней, но мне казалось, будто прошло десять лет. Я не мог больше ждать, ни единого дня. Нужно было немедленно отправляться в путь.

Я сидел на краю постели, оцепенело дожидаясь, пока луна склонится чуть ниже к горизонту, когда в окно вдруг тихо постучали. Тук… тук-тук. Один раз медленно, два раза коротко. Это была А-янь.

Удивившись, я открыл окно и увидел, как А-янь протягивает мне что-то обеими руками.

– Ты же хотел на нее посмотреть? Ну так смотри, пока она спит.

Она принесла А-мэй.

Я одной рукой взял А-мэй, а другой поймал руку ее мамы, перетащил А-янь через подоконник и почти вслепую довел ее до своей кровати.

Сквозь щель неплотно задернутой шторки пробивалась полоска ночного сумрака – крошечная брешь в густой темени комнаты. Этот сумрак заменил нам свет дня. Потемки с единственной брешью превратили А-янь в неясную тень. А-мэй тоже была тенью – но тенью четкой. Ее озарял не мерклый свет, а девятьсот девяносто девять глаз, которые выросли на моей коже. Маленькая лысая головка, слегка откинутая назад, прочно и основательно расположилась на сгибе моего локтя, пухлая попка устроилась в ямке между моими ногами, пальчики сжимали краешек моей рубашки, словно А-мэй боялась, что я могу в любой момент сбежать. Спала она крепко, тихонько посапывая – с таким звуком пузырится в глиняном горшочке мясной бульон. Эти теплые пузырьки растворили мои кости и мышцы, кожу и плоть, оставили от меня только лужицу с водой.

Позже, вспоминая эту ночь, я понял, что на самом деле не кто иной, как сама А-мэй заставила меня забыть о ее постыдном происхождении. Разделявшую нас с А-янь пропасть былых обид на самом деле засы́пали не взаимные жертвы и благие поступки – они рождают лишь признательность и раскаяние, – а ребенок с прозрачными, как морская вода, глазами. Своей маленькой ручкой А-мэй указывала мне путь, я еще не стал мужем, а она уже научила меня быть отцом.

– Тяжеленькая она, – сказал я.

А-янь не ответила. Это потом я догадался почему: она не хотела мне лгать. Ее дочери было три полных года, а не два с небольшим, как она заявляла деревенским кумушкам. Как говорили у нас в Сышиибу, А-мэй уже “ехала верхом на четырехлетии”.

– Ты ведь хочешь уйти? – вдруг спросила А-янь.

Я изумился. А-янь всегда удавалось прочесть мои мысли, даже тогда, когда они еще толком не оформились.

Я промолчал.

– Я вчера была у Дао Ина, забирала лекарства, – начала А-янь, – он сказал, сейчас полная неразбериха, коммунисты и оборонные войска ведут тайные переговоры и похоже, что войска будут отступать.

Дао Ин был местным пиратом, старым приятелем пастора Билли.

Хотя я не читал газет, не знал, что передают по радио, и был практически отрезан от мира, я и сам в целом понимал, к чему ведет сдача Нанкина, но я не думал, что события будут развиваться настолько стремительно.

– Это точно? – спросил я.

– Люди Дао Ина перевозят их на сампанах, – сказала она. – Они собираются в храме Тысячи Облаков на острове Цзянсинь. Когда все успокоится, дезертиров перестанут наказывать. Глядишь, еще и выиграешь с того, что убежал. Вот тогда и уйдешь.