Книга Одинокая ласточка, страница 166 – Чжан Лин

Скорпион терпеливо начал процесс поедания, точно змей, глотающий слона^[45]. Таракан был разделен на множество порций; скорпион пожирал его не спеша, засовывая в рот по две части и выплевывая одну, медленно смакуя сдохшего врага. Изо рта еще долго выглядывала последняя тараканья лапка. К тому моменту, как добыча полностью исчезла внутри, ползущего скорпиона уже покачивало от тяжести.

Дурной знак, сказал я себе, ежась от страха.

Меня одолела тоска, и я опять погрузился в сон. На сей раз его прервал стук капель дождя об оконный переплет. Природа в том году чудила, шел сезон дождей, но почти все время было ясно. Это был первый дождь, который я услышал с тех пор, как заперся в темной комнате.

Взяла ли А-янь соломенный плащ? Если не распогодится, думал я, А-янь вряд ли успеет сегодня домой.

Вскоре я понял, что меня потревожил не шум дождя, а голос, который его оседлал:

Это был похоронный плач. В деревне снова кто-то умер. Сколько я себя помнил, в Сышиибу на похоронах всегда лил дождь, как будто Небо приберегало для людей свои слезы.

У голоса был тонкий, высоко задранный хвост – ни дать ни взять обезьяна кричит.

Это пел Плешивый.

После того как я его избил, он несколько дней отлеживался на кровати, прежде чем снова смог ходить. Потом ему в деревне стало совсем нечего есть, и он убежал в горы к родной матери-шэянке. Мать увидела, что сын вечно болтается без дела, продала часть своих серебряных украшений и подыскала ему слепую на один глаз жену, надеясь тем самым угомонить его и привязать к дому. Плешивый уже давно не возвращался в Сышиибу, а тут, должно быть, семья покойного позвала его голосить на погребении.

От этого обезьяньего воя по спине пробежал холодок. Утром скорпион завязал у меня на сердце узел, теперь к старому узлу добавился новый.

Я уже не сомневался, что А-янь принесет дурную весть.

А-янь вернулась в сумерках. Отворилась дверь, и я услышал, как снимают крышку с глиняного чана, как зачерпывают воду и жадно пьют крупными и мелкими глотками.

– Мама, кушать! – выпалила А-мэй прямо с водой во рту.

– Скоро разведу огонь, – сказала А-янь.

– Кушать хочу. – А-мэй проглотила воду, и ее голосок огрубел.

– О предки! Минуту дай, обслужу тебя!

В кухне зазвучали шаги А-янь, она, судя по всему, промывала рис, подкладывала дрова, разводила огонь. Натужно запыхтели меха, затрещали, облизывая края котелка, огненные язычки.

Я пытался угадать по голосу А-янь, какую же она принесла новость, но ее тон оставался ровным, в нем не было ни изломов, ни всплесков. Она не торопилась на мою половину – потому что считала, что запирать ворота в час, когда все заняты готовкой ужина, было бы слишком подозрительно? Или потому что еще не решила, как сообщить мне дурную весть? Мне казалось, что огонь, который раздувают меха А-янь, не рис варит, а мою стойкость поджаривает. Я сгорал от нетерпения.

От глаз моих ушей в эту минуту не было никакого толку, я даже не понял, что в дверь А-янь вошел человек. Вообще-то слово “вошел” тут совсем не к месту, потому что я абсолютно не слышал его шагов. Скорее уж в дом вплыла бесшумная безногая тень. Судя по раздавшимся следом голосам, человек встал за спиной А-янь, напротив А-мэй.