Книга Одинокая ласточка, страница 159 – Чжан Лин

Едва освободившись из тюрьмы, я с большим трудом, по обрывкам воспоминаний, отыскал деревню командира и сообщил его жене, что с ним случилось. Она по-прежнему жила в его родительском доме, его сын подрос, мальчику было лет семь или восемь. Услышав новость, она не заплакала, только покривила рот и сказала:

– Умер, и хорошо. Был бы жив – навредил бы ребенку.

Я заметил, что у нее во рту почти не осталось зубов. Я хотел добавить, что командир отряда спрыгнул с корабля, чтобы вернуться домой и взглянуть на нее и на сына, но в итоге промолчал. Она была права, будь командир жив, он навлек бы на свою семью беду, точно как я.

Той ночью я вспомнил и о тебе, Иэн. С тобой все было по-другому, мне не приходилось метаться между шевроном, личным номером и фамилией с именем, потому что с первой же секунды, как нам тебя представили, я знал, что ты Иэн Фергюсон. Позже, когда мы сблизились, ты разрешил называть тебя Иэном. Но то наедине, а на занятиях я, как и раньше, использовал почтительное “мистер Фергюсон”. Тебя выделяли спокойствие и уверенность, которых не было у нас; когда ты шагал, твои ноги поднимали ветер, потому что ты нес с собой свое настоящее, данное отцом и матерью имя. А еще ты нес свою высокую, крепкую, внушающую трепет фигуру человека, который вырос на говядине, куриных яйцах, сливочном масле и сыре. Мы-то круглый год набивали животы кашицей, редькой и солеными рыбьими головами.

В то время тебя и китайских курсантов разделяла высокая стена, имя которой – английский язык. Я отличался от других, потому что школа, где я учился, была миссионерской, с уклоном в западные науки, и то знание английского, которое она мне дала, уже изрешетило нашу с тобой стену. Я забыл, как мы пролезли сквозь эти отверстия? Ты перебрался на мою сторону или я перебрался на твою? Так или иначе, мы всегда могли встретиться и пожать друг другу руки. Позже я научил А-мэй всем тем английским словечкам и выражениям “с изюминкой”, которые я от тебя услышал. Став потом студенткой, А-мэй без колебаний опробовала их на старомодных университетских профессорах. Они каждый раз теряли дар речи и таращились на нее как на безумную марсианку.

Сна не было ни в одном глазу, поэтому я встал, подошел к окну, отвернул край бамбуковой шторки. Луна не была полной, но светила ярко, и я разглядел на ней слабые тени, похожие на павильоны или горные гряды с монохромных картин. Почуяв первые запахи лета, насекомые начали робко распеваться. Их стрекот то смолкал, то снова повторялся, и всякий раз, когда звуки возвращались, луна будто бы вздрагивала, как от испуга. Я и раньше смотрел на луну, но я впервые делал это с таким спокойствием на душе. У меня не было наручных часов, не было календаря, не было газет, не было радиоприемника, отныне только свидания с луной могли напоминать мне о ходе времени. Я не знал, сколько еще раз мне придется встретиться с луной, прежде чем я вновь увижу солнце.

Я приподнял шнур бамбуковой шторки и завязал на нем узелок. Так я обозначил первый свой день в этой до боли знакомой клетке.

Потекла затворническая жизнь, каждый день которой отмечался новым узелком на шнуре. Пока было светло, в переднюю часть дома все время кто-то наведывался, и А-янь, боясь, как бы А-мэй не помчалась на мою половину, загораживала проход шкафом. Лишь вечером, когда уходили посторонние, когда убиралась табличка и запирались ворота, А-янь двигала шкаф на место.