Книга Одинокая ласточка, страница 156 – Чжан Лин

Wind.

Да, она была ветром.

К счастью, нам так никто и не встретился, и мы быстро добрались до дома А-янь. Когда-то это был и мой дом, одну половину занимала семья Яо, вторую – мы с родителями. Раньше здесь жили шестеро, троих не стало, еще трое изменились до неузнаваемости. Я растерянно смотрел на порог, в котором подошвы протерли лунку, и мне казалось, что с того времени миновало целое столетие.

А-янь опустила ребенка на землю, взяла стоявшую у входа деревянную табличку, втолкнула нас с А-мэй в комнату, а после торопливо закрыла ворота во двор и заперла их на засов.

К табличке, которую А-янь унесла в дом, крепился лист бумаги. На нем было аккуратно выведено кистью:

– Армию разбили, теперь всюду ловят дезертиров. Баочжан докладывает обо всех, кто вернулся, потому что иначе его самого посадят. В Люпулине позавчера нашли одного – думал отсидеться в чане для воды. Расстреляли на месте, прямо перед родными воротами.

А-янь подцепила ногой табурет, пододвинула ко мне, чтобы я сел.

Я хотел рассказать ей, как командир отряда спрыгнул с корабля и как его убили, но решил отложить эту историю на потом – боялся напугать А-мэй.

– Когда стемнеет, уйду к брату, – сказал я.

А-янь вынула из-за пазухи платок и стала вытирать с лица А-мэй пот.

– Сдурел? – бросила она. – Если тебя захотят арестовать, где в первую очередь искать начнут?

Я остолбенел. Я еще не привык к новому тону А-янь – тону, с каким сам раньше с ней разговаривал. Мир слегка тряхнуло, и вот уже наши роли поменялись, я больше не был ее наставником, а она больше не была моей ученицей.

– Не могу же я тебя в это впутывать. – Я протянул руку к окну и приподнял краешек бамбуковой шторки. Солнце уже садилось, до наступления темноты оставалось часа два.

– Здесь безопаснее, чем у твоего брата, никто не догадается, что ты у меня, – сказала А-янь.

– Почему? – удивился я.

А-янь усадила А-мэй на стульчик, сняла с нее туфли, вытрясла из них песок.

– Ну как, все ведь знают, что ты со мной развелся. Мне полагается люто тебя ненавидеть.

А-янь произнесла это, не глядя на меня. Она постучала туфли А-мэй друг о друга, в комнате закружилась пыль. Ее голос был необычайно спокойным, как будто речь шла о пыли или о туфлях.

В эту минуту мне хотелось одного – провалиться сквозь землю, чтобы спрятать свое лицо.

В комнате вдруг стало тихо, я услышал, как паук в углу выпускает нить и как живот А-мэй урчит от голода. Еще я услышал, как что-то хлынуло, шипя, из моих пор, нечто вроде зловонного испарения – то было смущение. Табурет словно отрастил колючки, которые протыкали мои рыбацкие, с мотней до колен, штаны и впивались мне в кожу – бессчетные, мелкие, и никак их не вытащишь, хоть кожу с себя сдирай.

– Побудь пока в задней части дома, – наконец заговорила А-янь. – Поуляжется все, тогда и выйдешь.

Предоставив меня самому себе, А-янь ушла на кухню, разожгла огонь, отмерила рис, поставила вариться. Через приоткрытую дверь я смотрел, как она сгибает и разгибает руку, раздувая меха, видимая мне половина лица казалась серой, то ли от золы, то ли от тени.

А-мэй подобрала с пола туфли, которые вычистила ее мама, хотела надеть их и в итоге надела не на ту ногу. Она скинула обувь, подняла голову и взглянула на меня. Я подошел, опустился на корточки. Не успел я и слова сказать, как она водрузила ножку мне на колено.