Книга Одинокая ласточка, страница 155 – Чжан Лин

– Ты чей? – улыбнулся я.

Улыбка случилась только в моем воображении. С тех пор как я сбежал с корабля, я столько натерпелся, что отвык улыбаться и должен был заново приноровиться к мускулам, от которых зависит этот навык. Я решил, что как раз могу потренироваться на лысом мальчонке.

Сышиибу я покинул пять или шесть лет назад. Я возвращался изредка, чтобы навестить маму, но не задерживался дольше чем на пару ночей, ни с кем особо не пересекался и не знал толком, какими мы обросли за эти годы земляками.

– Я А-мэй. – Ребенок задрал голову и стал разглядывать меня, посасывая палец.

Ах, так это девочка^[43].

Ну и глазищи! Белки пребелые, почти голубоватые, черная радужка тоже будто бы отливает синевой, и притом она прозрачна, словно морская вода, не тревожимая ни лучами солнца, ни сиянием луны, ни дуновением ветра. Что ни упадет в эти глаза, все в один миг превратится в воду, даже камень, даже железо.

Я не удержался, взял ее на руки.

– А почему девочка – и без косички? – спросил я.

Ничуть меня не боясь, А-мэй непринужденно приникла щекой к моему плечу, вытащила изо рта липкий пальчик и принялась разрисовывать им мою одежду, да так уверенно, точно знала меня всю жизнь.

– Мама говорит – чтобы вшей не было, – ответила она.

– А как маму зовут? – спросил я.

А-мэй глубоко задумалась, как будто я задал ей сложнейшую задачку. По морской глади пробежала тонкая рябь – тень улыбки. Внутри меня что-то дрогнуло, мне смутно почудилось, что я где-то уже видел такие глаза.

– Маму зовут мама, – сказала она.

В этот момент я услышал, как кто-то бежит. К нам вихрем подлетела женщина, увидела ребенка у меня на руках, остановилась и схватилась за сердце, еле переводя дух.

– Вот ведь чахоточница! – воскликнула она. – Я только отвернулась, а ее уже и след простыл!

“Чахоточники” – слово, которым в наших краях ругают детей. Ругань эта не злая, вроде крепкое словцо, а все равно с примесью ласки, на севере в таких случаях говорят “пакостники”, а в Шанхае – “чертята”.

А-мэй слезла с моих рук, обняла ногу женщины.

Женщина была одета как обычная крестьянка из Сышиибу, но тело под этой одеждой было не таким, как у моих землячек. Наши женщины худые и плоские, а у этой были развитые, округлые формы, пышная грудь туго натягивала рубашку, заставляя ткань собираться складками.

Хотя фигура была чужой, в лице и голосе сквозило что-то очень знакомое. Я снова пригляделся и наконец понял, кто это.

Я окликнул ее:

– А-янь!

Она явно меня не узнала. После побега я выбрался из воды мокрый с головы до ног. Моя полицейская форма слишком бросалась в глаза, поэтому я выудил из кармана последние медяки и купил у рыбака на пристани какое-то старье и соломенную шляпу, местные такое не носили.

Я снял шляпу и сказал:

– Это я, А-ху.

А-янь застыла от изумления. Она оглядела меня сверху донизу и спросила тихо:

– Ты… ты что, сбежал?

Я хотел было задать встречный вопрос: “А ты откуда знаешь?” – но она не дала мне открыть рот, выхватила у меня из рук шляпу и нахлобучила мне на голову.

– Иди за мной, головы не подымай, наткнемся на кого – не здоровайся, – скомандовала она.

А-янь присела на корточки, велела А-мэй вскарабкаться ей на спину, поднялась и зашагала вперед. Она двигалась стремительно, под ее туфлями с шелестом пригибалась трава, штанины раздувались от ветра. Я вдруг отчетливо увидел в ней ту самую А-янь из Юэху и вспомнил, как называл ее тогда Иэн.