Книга Одинокая ласточка, страница 157 – Чжан Лин

– Туфельки, – потребовала она.

А-мэй озорно ткнула меня пяткой. Ее пяточка, легонько и нежно, задела самое мое сердце, и оно растаяло, как свиной жир на медленном огне.

Наша с А-мэй общая судьба была предрешена с первого взгляда, и не нужны были для этого ни предварительные условия, ни дальнейшие усилия. А-мэй еще не родилась, а небесный владыка уже поместил меня на ее пути, устроил так, чтобы она увидела мое лицо сразу, как только научится запоминать людей.

Я взял А-мэй на руки, вошел в кухню и встал позади А-янь. Огонь в очаге подхватил мою тень и бросил ее А-янь на спину. Она ощутила тяжесть, но головы не повернула.

Я прочистил горло.

– А-янь, я только хотел сказать…

– Я знаю, что ты скажешь, – оборвала меня А-янь, – я получила ту газету.

Я порадовался, что она не обернулась и не видит выражение моего лица.

– Вообще-то я сначала не собирался прыгать с корабля. Думал, побываю на той стороне, разведаю обстановку, если не понравится – придумаю, как вернуться, – промямлил я.

Говоря это, я попросту не осознавал своего невежества. Всех сослуживцев, поднявшихся со мной на борт, но не спрыгнувших, как я, в воду, вместе с командованием отправили на Тайвань. Большинство из них навсегда простились с родным домом, возвращения дождались разве что единичные долгожители, и то лишь сорок-пятьдесят лет спустя. К тому времени я давно умер.

– Я вернулся, чтобы сказать тебе…

Я обнаружил, что слова, дойдя до горла, вдруг застыли твердой коркой и застряли внутри.

Я снова откашлялся, выплюнул корку.

– То, что наплел тогда Сопливчик… не я эти слухи разносил. Правда не я.

Меха внезапно стихли. А-янь неотрывно смотрела на темно-серую закопченную стену, как будто пыталась продырявить ее взглядом.

Наконец она повернулась ко мне и спросила:

– То есть ты ради этого прыгнул с корабля?

Я кивнул.

А-янь проводила меня в заднюю часть дома, заперла снаружи и вдобавок завалила дверь, сгрудив перед ней связки дров. В этой половине давно никто не жил, у окна и под притолокой блестела паутина. Казалось, это было настоящее убежище, где можно скрыться от посторонних глаз.

До этого А-янь подозвала А-мэй, указала на меня и спросила:

– Знаешь, кто это?

А-мэй покачала головой. А-янь сказала:

– Это твой… дядя.

Перед “дядей” А-янь сделала паузу, точно выискивала в горстке безобразных именований одно более-менее приличное.

А-мэй не знала, что значит “дядя”, она стала играть с этим словом, как с новой игрушкой, раз за разом перекатывать его на язычке.

– Хочешь, чтобы дядю поймали и отрубили ему голову, или не хочешь? – А-янь сделала суровое лицо и чиркнула ребром ладони по шее.

Личико А-мэй застыло, губы скривились.

– Не пугай ребенка. – Я хотел вмешаться, пока А-мэй окончательно не заплакала, но рука А-янь, будто железная дубинка, преградила мне дорогу.

– Если не хочешь, чтобы дядю поймали и отрубили ему голову, никогда и никому про него не говори. Ни единого словечка. Поняла?

А-мэй растерянно кивнула.

– Что ты поняла? Повтори маме. – Взгляд А-янь держал крепко, как тиски.

– Дядя, нельзя говорить, – пролепетала А-мэй.

Она вдруг пролезла у матери между ног и крепко обхватила мою штанину. По моей голени пополз червячок, теплый, мокрый и чесучий, но я даже не пошевелился. Это была ее слюна.

– Не надо рубить голову, – захныкала А-мэй.