Онлайн книга «Одинокая ласточка»
|
– Папа! Моя скатка упала на землю, взметнув облачко золотой пыли. Я хотел подхватить этого золотого человека на руки, но обнаружил, что мне недостает сил. * * * Я медленно брел вглубь Сышиибу, пока наконец не остановился перед обломком стены высотой по щиколотку. Когда-то стена была большой, покрытой темно-серой черепицей. Ее кирпичи, ее черепица вовсе не исчезли, они лишь стали частью чужих курятников, дровяных сараев и навесов от дождя. А дверь? Моя память ослабла, но все же не пропала окончательно. Я помнил деревянную дверь, выкрашенную черным лаком, что малость потрескался, и дверной порог, что просел под ногами семи человек, которые его топтали. Вот эти семеро: мой отец, моя мать, мой старший брат, моя невестка, мой племянник, моя племянница и я сам. Там, где прежде был кухонный очаг, где были стол и кровать, теперь жили новые хозяева. Их звали хвощ, одуванчик, щетинник, амарант, сушеница. Не думайте, что люди – единственные существа в этом мире, бок о бок с нами обитают тысячи и тысячи молчаливых, но хищных живых организмов, и они только и ждут, пока человек оставит родные края, – едва ты шагнешь за порог, они тотчас наводнят и захватят место, которое занимало твое тело. Когда-то это был старый дом моей семьи. До того, как мы с родителями перебрались к Яо, я провел здесь и детство, и отрочество. С тех пор, как брат увез отсюда жену и детей, прошло всего четыре года и три месяца. – Папа, пойдем домой. У моего уха смутно прозвучал золотой голосок. – Домой? – растерянно откликнулся я. Она не ответила, лишь потянула меня за руку. Именно тогда я осознал собственную немощь – девятилетнему ребенку приходилось вести меня до дома. Тем вечером я уснул в незнакомой кровати, на постельном белье, которое пахло мыльными стручками и солнечным светом. Я не смел дохну́ть, боялся, что черный осадок, который спрятался в моих легких, выйдет с дыханием наружу, испачкает постель. Среди ночи она забралась ко мне в кровать. Своими губами, своими руками, своим мягким телом она превратила меня из тридцатилетнего мальчика в новорожденного мужчину. – У меня ничего, ничего не осталось. Я прилип к ней, точно жидкое собачье дерьмо, и зарыдал как ребенок. Она не утешала меня, она дала мне излить, жалко и безобразно, весь отмеренный мне запас слез в ложбинку между ее грудями, и я плакал, пока не высохли слезные железы. Затем она легонько похлопала меня по спине, будто успокаивая собственное дитя. – У тебя есть я, – сказала она. Утром, проснувшись, я даже не понял, где нахожусь. Я отдернул бамбуковую шторку, и солнечный свет ворвался внутрь с силой сотни бешеных буйволов, едва не превратив стену в груду белых обломков. Я вспомнил, как вчера среди подсолнухов после долгой разлуки встретился с солнцем, правда, я не был уверен, наяву это случилось или во сне. Оказалось, я отвык от света. Но вообще-то не только от него – еще я отвык от чистоты, отвык от порядка, отвык от покоя, отвык раскидывать ноги и руки во время сна, отвык беззаботно лежать на кровати. Снаружи доносились два приглушенных голоса, тихих, как дрожание пчелиных крылышек. Пришлось навострить уши, чтобы ухватить невнятные обрывки слов. – Потише… – Недосып… – Потом поест… сначала пусть выспится… Я неслышно встал с кровати, надел туфли. Ступням было неудобно, они привыкли, что в обуви должны быть мелкие камешки и песок. Я бесшумно подошел к двери на кухню. Дрова в очаге уже догорели, над углями булькала кастрюля с кашей. Оба человека в комнате сидели спиной ко мне, один помешивал бамбуковой ложкой кашу, другой, устроясь на пороге, читал при дневном свете книгу. На голове у читавшего была косынка, которая ловила каждый ветерок и окрашивала его в зеленый цвет. Поза у человека с книгой была странноватая: плечи задраны кверху, а голова низко опущена, будто человек нюхал иероглифы. |