Книга Одинокая ласточка, страница 184 – Чжан Лин

Но однажды я узнал, что иностранный язык, который я считал “чужой вещью”, зародился и в крови А-мэй. В другой половине крови А-мэй.

Это был язык ее отца.

В тот день мы, как обычно, гуляли по лесу, подбирали английским словам союзников, когда с неба совершенно неожиданно хлынул ливень. Соломенную шляпу А-мэй унесло шквальным ветром, и она стиснула руками голову, словно это была бомба, которая рванет, если А-мэй ослабит хватку.

– Нет! Не хочу быть плешивой!

Она похолодела от страха, как будто это не шляпа улетела, а сердце или печень. Я впервые видел, чтобы она так паниковала.

– Если бы дождичек проедал плешь, у меня бы уже ни одного волоска не осталось, – улыбнулся я.

– Я не как ты! – крикнула А-мэй, чуть не плача. – Мама говорит, я, когда маленькая была, переболела чесоткой, от солнца и дождя моя голова станет как у папы Ян Цзяньго.

Я вспомнил, что ни разу не видел ее без головного убора: летом на ней была соломенная шляпа, зимой – шапка, она даже спала в чепчике. А-янь объясняла мне, что это от зноя, от холода, чтобы не оставлять на подушке сальные пятна.

Я не удержался и захохотал:

– Мама прям так и сказала? А еще людей лечит! Чесотка-то не на голове, твоей макушке, как и телу, полезно бывать под дождем и солнцем. Каждый день в шляпе, удивляюсь, как ты не простываешь.

А-мэй неуверенно посмотрела на меня сквозь пальцы, затем вдруг открыла рот и звонко чихнула. Я снял полусырую куртку, велел ей накрыться. В ту секунду, когда она отвела ладони, моя рука с курткой застыла, как гипсовая модель.

Я увидел, что из-под ее бессчетных заколок выскочила мокрая прядка-волна.

Бездонные и прозрачные, как океаны, глаза А-мэй сверкнули, встревожив водную гладь. Ее глаза и ее завиток были точно родные братья, которые случайно встретились после долгих лет разлуки. Пока они ликовали, прыгали от радости и обнимались, слова были излишни, любой в один миг догадался бы об их кровном родстве.

А-мэй внезапно превратилась в другого человека – в А-мэй, которая пряталась за спиной той, знакомой мне А-мэй и которую я будто бы знал и в то же время будто бы не знал.

Все зависшие в воздухе сомнения посыпались с каплями дождя на землю, и картина правды стала наконец полной. Честно говоря, небесный владыка давно разложил перед моими глазами ее фрагменты, но я оказался так непонятлив, что только запоздалый дождь помог мне соединить их в одно целое.

Лишь тогда мне стало кристально ясно, кто родной отец А-мэй.

Когда я вернулся в тот день домой с растрепанной, промокшей до нитки А-мэй, А-янь выбежала из дверей и вдруг замерла на месте. Я бросил на нее взгляд, такой свирепый, что она сразу все поняла. Ее губы шевельнулись, но она ничего не сказала.

А-мэй ушла в комнату, чтобы высушить волосы и переодеться. Я сел у очага, принялся сворачивать самокрутку, пока дождевая вода капала с меня на землю, выбивая мутно-желтые ямки. Курение было старой привычкой, еще с тренировочного лагеря, только теперь я смолил как проклятый.

Нас с А-янь разделяла стена молчания – стена из гранита, способного ломать самые твердые лезвия в мире.

Наконец я нарушил долгую тишину:

– В природе есть такое явление, как реверсия. У некоторых живых существ через несколько поколений проявляются черты их предков.

А-янь не решилась ответить, она еще не поняла, к чему я веду.