Книга Одинокая ласточка, страница 185 – Чжан Лин

– Мой прапрадед из Синьцзяна, у нас в роду были уйгуры, – сказал я. – Нет ничего странного в том, что некоторые черты их внешности проявятся в потомках.

А-янь по-прежнему ничего не говорила, но я знал, что теперь она скрепляла молчанием наш военный союз. Этот союз был надежнее любых слов, бумаг, оттисков пальцев или больших красных печатей. В деревне Сышиибу моя семья была пришлой. Родители умерли, старший брат уехал, я стал единственным, кто мог рассказать об истории рода. Мои слова и были историей.

Я подвел итог всему вышесказанному:

– А-мэй – моя дочь.

Я услышал, как А-мэй, переодевшись, выходит из дома.

– И скажи ей, пожалуйста, что у нее не было чесотки, – добавил я. – Можно ходить без шапки, плешь не появится.

А-мэй перескочила через один класс в младшей школе, затем еще через один в средней и в шестнадцать лет поступила в центре провинции в педагогический университет на факультет английского языка. С ее оценками А-мэй спокойно могла выбрать учебное заведение получше, но она остановилась на педагогическом, потому что там можно было претендовать на стипендию. Маленькую врачебную приемную А-янь уже переделали в медпункт, уезд направил туда выпускницу медицинского техникума. Выпускница стала главой медпункта, а А-янь – всего лишь ассистенткой, и теперь двух наших мизерных зарплат с трудом хватало до конца месяца.

Той осенью, когда А-мэй покинула дом, у меня вдруг с новой силой разболелась рука. Это была старая рана, еще с тех времен, когда меня вывели в наручниках из класса и А-мэй повисла на моей руке всем своим весом. Кости это помнили. Память костей не такая, как память плоти или память мозга; память плоти и мозга – податливая, жалкая, ненадежная: радующее глаз лицо, ласкающая слух фраза, даже ветер при должной температуре и подходящей влажности могут изменить ее форму. У памяти костей нет глаз, нет слуха, она не знает про времена года, не различает направление ветра, она страшно упрямая, память костей сопровождает тебя в могилу. Поэтому шрам, который оставила на моей руке четырехлетняя А-мэй, болел десять с лишним лет, до самой моей смерти.

Но в том году боль стала распространяться по всему телу, заключая союз с каждой моей костью, настраивая против меня даже самые мелкие косточки пальцев ног. Подчинив себе весь скелет, боль сговорилась с моим горлом. Как только начинали болеть кости, горло разражалось злорадными воплями, словно ему очень хотелось выдернуть из меня легкие и выставить их напоказ. Чтобы продемонстрировать костям свою верность, горло иногда по собственному почину делало на пару шагов больше. Кости доводили себя до изнурения и волей-неволей объявляли короткое перемирие, но горло по-прежнему не желало сдавать позиции.

То, что моя болезнь день ото дня прогрессирует, я заметил по поведению учеников на уроках. Вначале, пока я кашлял, они хитро переглядывались и кидали друг другу записки с дразнилками; позже я стал кашлять так долго, что они успевали рассказать анекдот; а потом они уже просто ложились вздремнуть, просыпались и видели, что я все еще прикрываю рот мятым платком, сплевывая в него подозрительную на вид жидкость.

Должно быть, черви недуга спрятались внутри давно, может, когда на моей руке повисла А-мэй, может, когда я ползал в шахте, как гад, по темным низким штрекам, может, еще раньше. Я их не видел, зато они меня видели, они следили за каждым моим движением. Пока А-мэй была рядом, она своим неутомимым любопытством тянула меня вперед, я был привязан к вечному двигателю, я не успевал болеть. А-мэй уехала, и заводная пружина, которая держала меня в тонусе, ослабла, я обмяк, словно кучка грязи. Черви недуга поняли это первыми, даже раньше меня, и перешли от пассивного выжидания к активному наступлению. Этот процесс занимает, кажется, не больше секунды, ты только глазом моргнешь, а они уже повсюду.