Книга Одинокая ласточка, страница 188 – Чжан Лин

Посему мой мозг – единственная пока не оккупированная черными червями территория – отдал другим частям организма, например желудку, например глазам, например рту, языку, зубам, деспотичный приказ: они должны были объединить все свои силы, чтобы съедать вьюнов в любом виде и все, что к ним прилагалось, до последней крошки и не выказывать при этом ни малейшего отвращения. Те притворялись, что исполняют приказ, а сами хитрили: когда А-янь отвлекалась, они дружно исторгали все, что недавно дружно глотали.

Несмотря на то что я уже еле дышал от боли, у меня все еще находился повод для радости. Заболей я раньше, я утащил бы А-янь в пропасть пострашнее. По крайней мере, мы уже пережили годы великого голода^[52]. Тогда, год-другой назад, кастрюли позабыли аромат риса, очаги не помнили, как заставляли масло кипеть, люди питались куриным кормом, а в курином зобу были одни камни. Если бы я в то время слег, единственным, что А-янь смогла бы мне приготовить, было ее собственное мясо.

Однажды довольная А-янь принесла новость: животноводческое хозяйство коммуны готово выделить немного свежего молока, надо лишь получить разрешение от бригады. В полдень она побежала домой к Ян Цзяньго, вернулась подавленная и не проронила ни слова. Я понял, что бумагу с красной печатью достать не удалось.

На следующий день А-янь ушла рано утром и появилась только под вечер, неся в руках термос в бамбуковом чехле. Она взяла кружку, налила в нее то, что было в термосе, поставила кружку на мой прикроватный столик и сказала:

– Пей, пока теплое.

В кружке было молоко.

Выражение лица А-янь было ровным, как бумажный лист, я не увидел в нем ни радости, ни огорчения, казалось, она принесла не молоко, а обыкновенную кипяченую воду.

Она повернулась ко мне спиной, и я заметил, что краешек ее кофты заткнут за пояс штанов.

Меня в одночасье захлестнули странные мысли. То свиная печенка, то точки мясного фарша к вьюну, то капельки масла в карасевом супе, то теперь вдруг пояс. И когда же он впервые ослаб? Когда она ходила за показаниями с красной печатью, которые удостоверили мою личность? Когда вены на руках до того огрубели, что игла их уже не брала? Или когда я выплюнул обжаренный до блеска кусочек печенки? В первый раз, наверно, тяжело, во второй раз намного легче, в третий раз привыкаешь. А там, глядишь, и вовсе пояс не нужен.

Кружка стояла совсем близко, прямо перед глазами: молоко чисто-белое, без капли примеси, поверхность затянута пленкой, такой гладкой, что на ней даже мошка поскользнется. Оно тотчас пробудило во мне воспоминания о нашей с ним прошлой, давней встрече. Оно вытянуло десять тысяч крючьев и зацепило мой нос. Нос тоже отрастил столько же крючьев и с той же силой швырнул их в живот. Мозг раскололся на две части, одна тщетно надрывалась: давай, приказывала она руке, ну же, скинь кружку на пол! Только все было впустую, рука не слушалась, живот не слушался, даже вторая часть мозга не слушалась. Радостное желание бесстыдно забило в висках в барабаны, заиграло походный марш, и дрожащая рука потянулась за молоком. Я беспомощно смотрел, как поднимаю кружку и выпиваю кровь, ложь и пояс А-янь – до дна.

Желудок блаженно заурчал – воздух от этого звука смущенно отвернулся, а постель покрылась гусиной кожей. У человека много способов превратиться в животное, самый быстрый из них – позабыть стыд. Я знаю, что мою волю раздавили под конец не выевшие меня черные черви, а именно стыд.