Книга Одинокая ласточка, страница 189 – Чжан Лин

С того дня я перестал принимать пищу. Я возвел из зубов Великую китайскую стену и стойко оборонялся от любой еды, которую совала в меня ложкой А-янь. В скором времени ко мне начала подбираться Смерть. А-янь разглядела мою решимость умереть и отправила телеграмму в центр провинции, вызвав домой ничего не подозревавшую студентку А-мэй.

А-мэй увидела мои выпирающие кости и разрыдалась. Те же руки, что когда-то повисли на моей руке и оставили на ней незаживающий шрам, теперь крепко обвились вокруг моей шеи.

– Папа, папа, папа-а-а, ну как же, как же, как же так можно?..

В тот день А-мэй, будто давно не чиненный проигрыватель, снова и снова повторяла один и тот же вопрос.

Я тоже хотел кое-что сказать. Я бы сказал: А-мэй, мне так хочется, чтобы ты залезла обратно в мамин живот, снова родилась, тогда у меня было бы все твое детство, целиком. Но я уже обессилел, и эти слова навсегда остались где-то между сердцем и языком, так и не увидев свет.

Там же остались и слова для А-янь.

Как бы я хотел подарить тебе ребенка, но я не могу.

Травма, которую я получил в лагере на занятии по борьбе, сделала меня бесплодным. Я знал это с самого начала, но не говорил А-янь. Это сожаление было слишком тяжким, я боялся, что оно ей не по силам.

На руках у А-янь и А-мэй я испустил последний вздох. К тому времени со дня, когда пастор Билли умер на пароходе “Джефферсон”, прошло уже восемнадцать лет; до дня, когда Плешивого убили в глупой стычке во время “культурной революции”, после чего его спятившая жена бесследно пропала, было еще пять лет; до дня, когда А-мэй вслед за Ян Цзяньго уехала в Америку, было еще двадцать четыре года; до дня, когда Иэн скончался в госпитале для ветеранов в пригороде Детройта, было еще целых пятьдесят два года.

Так я покинул А-янь.

Но я был не единственным – вы тоже ее покинули, ты, пастор Билли, и ты, Иэн Фергюсон. Мы в разное время вошли в ее жизнь, привели ее на вершину надежды, а потом каждый по-своему ее покинули, дали ей рухнуть на дно отчаяния, бросили в одиночку противостоять суровым ветрам и злым дождям, собирать обломки, которые оставило ей наше существование.

Став призраком, я даже втайне порадовался, что умер именно тогда: мне не пришлось наблюдать, как несколько лет спустя, в годы великого бедствия – “культурной революции” – А-янь подверглась еще большему унижению.

Мой эгоизм не знает границ.

Мы были знакомы тридцать четыре года, с ее рождения и до моей смерти. Ради того, чтобы я избежал призыва, она без колебаний поставила отпечаток пальца на брачном соглашении, раз и навсегда определив свою судьбу; ради нее я отложил путь в Яньань, отчего моя жизнь свернула с прежнего русла; ради нее я спрыгнул с корабля, который увез бы меня в неизвестное будущее, из-за чего меня арестовали; ради того, чтобы меня спрятать, чтобы вызволить меня из тюрьмы, она, невзирая на смертельную опасность, делала все, что было в ее силах; ради нее и А-мэй я раскрыл душу – как говорится, вынул из себя сердце, печень и легкие, и она ради меня тоже вынула из себя сердце, печень и легкие. Нет, далеко не только это, еще она вынула кровь, стыд, пояс. Быть может, нас связывали лишь сочувствие, жалость и преданность, да еще взаимная помощь и поддержка в лихие времена. Я не знаю, дают ли они в сумме любовь, зато знаю, что любовь перед этой суммой меркнет.