Книга Одинокая ласточка, страница 119 – Чжан Лин

Хозяин сказал, что были и другие удобные случаи. Однажды он поднялся к ней, чтобы отвести в ресторан. Она переодевалась в своей комнате, он ждал в гостиной. Дверь в комнату была приоткрыта, и зеркало в проходе поймало ее, явило его глазам. Вообще-то он видел одну только обнаженную спину, и все равно кровь с шумом прилила к голове, в висках бешено застучали тысячи барабанов. В эту шальную минуту он мог толкнуть дверь и войти к ней, и она бы его, наверно, не прогнала, может быть, она даже нарочно оставила щелочку – но он этого не сделал. Он не хотел забирать ее невинность прежде, чем попросит ее руки. Если бы он в тот день вошел к ней, он взял бы с собой ее часть и не потерял абсолютно все, когда она его бросила. А теперь хозяин вдруг понял: кроме строк читаного-перечитаного письма у него не осталось ни единого доказательства того, что в его жизни была когда-то девушка по имени Эмили Уилсон.

Когда он мне все это рассказал, я порадовался в душе, что сам-то я пес. Родись и я на беду себе человеком, нас, милая, до сих пор могла бы разделять гора, и пришлось бы мне пролаять на девяносто девять ладов, провыть сто двадцать девять серенад, прождать триста девяносто шесть полнолуний, чтобы только осмелиться тебя лизнуть.

Как славно, как славно, что мы собаки и в первый же день, как мы встретились, мы сделали все, что полагается сделать кобелю и суке, которые друг другу понравились. Пусть я ушел, но зато я забрал с собой всю тебя, а ты, Милли, оставила себе всего меня, поэтому, родная моя Милли, мы и не расстались вовсе, мы навсегда сохранили в себе друг друга.

Все печали когда-нибудь подходят к концу, просто некоторым отмерен долгий путь. Милли, ты заметила, что в последнее время в глазах моего хозяина снова появились искорки? Тебе не кажется, что он стал намного чаще заглядывать к пастору Билли?

То есть, конечно, не к самому пастору. Он, бывало, спешил в церковь именно тогда, когда пастор Билли отлучался по делам – например, во вторник вечером, пока пастор Билли толковал брату по вере Библию, или в пятницу во второй половине дня, после двух лекций, во время перерыва на ужин – в эти часы пастор Билли обычно отправлялся за несколько десятков ли к одному травнику, учился китайской медицине. Хозяин заходил в церковь и без церемоний усаживался. Уинд заваривала чай, и они болтали потихоньку обо всем и ни о чем до тех пор, пока пастор Билли не возвращался домой.

Каждый раз, когда хозяин наведывался к пастору, он ссылался то на меня, то на тебя. “Призрак после ужина места себе не находил, все просился к Милли”, “Ваша Милли загостилась у нас, я боялся, что вы будете волноваться, вот привел ее обратно”. Так хозяин говорил Уинд.

То были чудесные предлоги, мы ни капельки не возражали служить такими предлогами.

В перерывах между чаепитиями хозяин сидел и насвистывал для Уинд мотив “Янки-дудла”. В конце он всегда выдавал пронзительную трель, отчего Уинд заливалась смехом. Обычно смешинка у нее пряталась в глазах, и лишь когда смех уже не помещался во взгляде, глаза делились смешинкой с губами. Эти-то глаза и заворожили хозяина.

Иногда хозяин приносил Уинд старые американские журналы, которые ему присылала из-за океана мать. В них печатались фотографии голливудских див. Их прически, платья, румяна, помады – все это было для Уинд ново и удивительно. Она долго разглядывала фотографии, но под конец обронила только: “Полураздетые”. Хозяин, наклонив голову и заглядывая Уинд в глаза, стал допытываться: “Но красивые же?” Он не отставал, и Уинд пришлось кивнуть. Хозяин засмеялся: мол, прикрывают уродство, красоту прятать не нужно. Уинд даже растерялась, такого ей еще никто не говорил.