Книга Кухарка из Кастамара, страница 253 – Фернандо Х. Муньес

Обняв ее и погладив по лицу, он развязал узел, который всю жизнь терзал ее душу. Она почувствовала себя свободной, будто ей больше не нужно было скрывать своих намерений, будто больше не существовало ни битв, ни мести, ни манер, ни приличий. Впервые она уступила, одновременно испытав ужас и облегчение от того, что по собственной воле раскрылась перед другим человеком. Она вздохнула, словно избавилась от невыносимого груза, и дрожащим голосом снова спросила, что он делает. Он, все еще прижимаясь к ней, погладил ее по щекам и обхватил затылок.

– Принимаю вызов, – прошептал он и начал целовать ее в шею.

Несмотря на обещание самой себе не проводить с ним ночь, она подчинилась ему, для нее уже не имело значения, что он снял с нее кринолин. Он поцеловал ей грудь, потом спустился ниже, зажигая огонь в ее теле и душе. Он поднял ее на стол и овладел, не останавливаясь ни на секунду, словно дикий необузданный зверь. Схватив его за затылок, она страстно искала его рот, пытаясь проверить, способны ли они израсходовать всю эту страсть одним махом. Она выставила перед ним свои груди, одновременно похотливая и любящая, а он продолжал прерывисто дышать от напряжения и от наслаждения. Не сводя с нее глаз, он сжал челюсти, напряг мышцы и овладел ей еще более неистово, от чего она почувствовала себя еще больше женщиной, а он – еще больше мужчиной. Франсиско преобразившимся взглядом приковывал ее к себе, раскрывал всю глубину своей души. Она, переполненная эмоциями и одновременно растерянная, ответила ему молчанием, пропитанным потребностью любить его самозабвенно и преданно. В этот миг она ощутила жгучую тягу произнести опасные слова и прикусила губу, чтобы сдержаться. Она понимала, что не сможет долго удерживать их за железными засовами, и, сделав над собой огромное усилие, похоронила эту правду в самой глубине души, чтобы не признаться ему тут же, что безнадежно в него влюблена. Видя, что он скоро лишится сил, она наклонилась к его уху и принялась шептать самые разные непристойности, которые распалили его страсть еще больше. В голове у нее все смешалось, а по всему телу пробежала волна удовольствия. Он поднял ее на руки, и они спустились на пол. Там, не останавливаясь, он заметил, что по лицу у нее текут слезы. Она прижалась к нему, чтобы укрыться от его взгляда. И, как раз во время новой волны, зарыдала, осознав, что никто никогда ее так не любил и что она никогда не признается, как сильно любит его. Учащенно дыша и всхлипывая, в плену наслаждения она осознала, что на следующий день вся эта страсть исчезнет из-за глупой игры в тщеславие и власть. Она с грустью поняла, что это единственный и в то же время ужасный момент в ее жизни, когда она ощутила себя совершенно свободной.

20 октября 1721 года

Мелькиадес обмакнул перо в чернильницу и продолжил описывать в тетрадке события двух последних дней, пока ждал племянника. С тех пор как он частично восстановил свое утраченное достоинство и утерянную привычку выполнять обязанности дворецкого Кастамара, самые разные слуги принесли ему свои поздравления. Многие – искренние, как, например, сеньоры Касона, Гранерос и Могер, другие – менее искренние, скорее дипломатические, в качестве извинения за то, что не навещали его все эти месяцы, повинуясь строгому приказу экономки. На самом деле большинство радовалось его возвращению, некоторые – потому что ценили его лично, другие – потому что с его появлением заканчивался деспотический порядок, установленный доньей Урсулой. Лишь некоторые держались от него на расстоянии, либо считая предательство Кастамара непростительным поступком, либо потому, что не могли справиться с собственным чувством стыда из-за своего поведения во время отстранения сеньора Эскисы. Он не мог их винить, он сам, несомненно, поступил бы точно так же. Поэтому после речи его светлости он публично извинился перед всеми за свое поведение и повторил за доном Диего, что если кто-то не захочет работать под его началом, то он поймет. В таком случае он постарался бы дать тому лучшие рекомендации или даже помог бы найти новое место работы в другом доме. И вслед за этим сразу же четко дал понять, что ни от кого из слуг не потерпит неподчинения.