Книга Кухарка из Кастамара, страница 106 – Фернандо Х. Муньес

Краем глаза Клара увидела, как донья Урсула сжимает пальцами ложку, кислая, словно уксус, и молча заканчивает свою похлебку. По правде говоря, ее молчание было так заметно, что выдавало ее с головой, но после того, что она сказала в галерее о ее любимой матери, намекая, что та спускалась на кухню только ради развлечения, этот отрезвляющий душ поражения пошел бы ей на пользу. Она заметила, что дон Мелькиадес, прикрывая рот во время смеха, изучающе поглядывает на донью Урсулу. Торжествующий блеск его глаз объяснил Кларе, что между ними нечто более глубокое, чем просто разногласия. Окинув взглядом остальных, она поняла, что они все еще смеются и едят, не замечая того, как многозначительно дон Мелькиадес смотрит на экономку.

– А вы как полагаете, донья Урсула? Это было просто восхитительно, вам не кажется? – спросил дворецкий. – Вы ничего не скажете?

Смех прервался почти мгновенно, и все направили свой взгляд на экономку, которая с каменным лицом подняла голову и пристально посмотрела на дона Мелькиадеса. Несколько секунд они так и смотрели друг на друга. По взгляду доньи Урсулы Клара чувствовала, что в голове ее уже зреет разрушительная месть за эту дерзость. Все замерли в ожидании, пока Клара размышляла, как донья Урсула могла позволить себе такое по отношению к главному дворецкому Кастамара. Он же, улыбаясь в усы, слегка приподнял брови в ожидании ее ответа. Экономка оглядела всех за столом, и они машинально наклонили головы. Потом она посмотрела на Клару ледяным взглядом, и та, не опуская головы, неожиданно поняла нечто, что ее потрясло.

Донья Урсула молчала все эти кажущиеся бесконечностью мгновения не только из-за возможного личного противостояния с доном Мелькиадесом, но и потому, что решила, что кухарка причастна к этому оскорблению. Клара вдруг представила себе, что́ подумала ключница, когда они с доном Мелькиадесом вместе вошли в столовую прямо перед едой.

– Да, вкусно. Поздравляю, сеньорита Бельмонте, – скупо сказала та.

– Спасибо, донья Урсула, – ответила Клара, только сейчас опуская голову.

Она перевела дыхание и, пока подавали мясную часть ольи, сказала себе, что эта победа дворецкого над доньей Урсулой была воспринята последней как вызов. Такой же, как тот, что Клара бросила ее авторитету. Поэтому, заканчивая есть, она подумала, что если раньше экономка воспринимала ее как нечто доставляющее неудобство, то сейчас она превратилась для нее в настоящую соперницу. Однако с каждой ложкой ее дух становился все крепче, и она твердила себе, что ни при каких обстоятельствах не позволит этой озлобленной на всех и вся ключнице незаслуженно выдворить ее из своей кухни.

16 октября 1720 года, после обеда

Энрике не был знаком с безысходностью нищеты и был уверен, что не мог даже представить, какое опустошение она производит в душах тех, в кого впивается своими когтями. Он предполагал, что это что-то вроде всепоглощающего ужаса, ледяной бури, вынуждающих людей поступаться своим достоинством ради выживания. И именно эта вынужденность была единственным, что он усматривал в бедности, инструментом давления, при помощи которого он добивался части своих целей. Считалось, что голод, нищета и долги – настоящая пища смерти, потому что они сокращают человеческую жизнь, забирая лучшие годы и лишая ее радости. Мало кому удавалось стойко выдержать такое, не отступить перед подобной напастью и не растерять свои принципы по дороге. Маркиз умело этим пользовался, слегка касаясь нужных струн, чтобы мелодия души лилась в соответствии с его желаниями.