Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 121 – Николай Сергиевский

Как ни молил Резанов губернатора, без прощального банкета все же не обошлось. Собрался весь город. Резанов напряжением своей удивительной воли нашел силы подтянуться, надеть свой пышный мундир и быть очаровательным на банкете. И, глядя на него, никому не верилось, чтоб блестящий царский посол мог быть сколько-нибудь болен опасно.

На следующее утро все власти, все старые друзья старика Резанова и Шелихова, все родные, собрались на площади перед губернаторским домом. Для них сын их старинного друга, славного памятью Петра Гавриловича Резанова, был предметом большой гордости. С тех пор, как бывший измайловский офицер пошел в гору, они с большим вниманием следили за развитием его исключительно интересной карьеры. И теперь, когда они опять увидели его воочию и, как говорили, на пути к еще большим почестям, этот интерес достиг высшей точки напряжения.

Резанов вышел на крыльцо. Ему помогли сесть на коня. Вскочил он на него с трудом, но все же с обычной молодецкой ухваткой. Снял шапку, оглянул толпу. Теперь, при дневном свете, на ярком утреннем солнце, все вдруг увидали, как он бледен, как измождено его лицо. Одни глаза еще горели огромным запасом жизненной силы. Толпа притихла, чтобы не проронить слова из его краткой речи. Кричали ура, крестили вслед его, когда он тронул коня.

На первой части перегона между Иркутском и Красноярском дело шло довольно благополучно. Врач, ехавший все время рядом с Резановым, поддерживал его силы лекарствами. Проехали уже большую часть пути, Красноярск был уже не за горами, как вдруг Резанов резко покачнулся и головой рухнулся на землю на всем ходу прежде, чем врач успел его подхватить. Так неожиданно случилось это, что казаки подумали, не убило ли его подковой, сорвавшейся у чьей-нибудь лошади. Его подняли и, как в первый раз, посадили на седло пред одним из казаков.

Красноярский судья, статский советник Келлер, уроженец Франкфурта на Майне, только что пообедал, надел колпак и прилег соснуть, как перед его домом послышалась необыкновенная суматоха. Он посмотрел в окно, увидал пред крыльцом многочисленную кавалькаду. Кого-то снимали с седла. Приятель его, иркутский городовой врач, бежал на крыльцо, бледный, как полотно. Келлер сорвал колпак с головы, выбежал в переднюю. Врач крикнул:

– Везем царского посла. Упал с лошади, разбился. Скорее постель. Да за здешним лекарем послать. Живо!

Вмиг затопили огромную печь в комнате для гостей, взбили перину, уложили Резанова. Примчался местный доктор. Осмотрели, выстукали больного. Посовещались, пришли к заключению – сотрясение мозга, не считая прочего. Сказали рыдающему Ивану – о дальнейшем путешествии и думать нечего, нужен полный покой, уход бережный. Есть ли надежда? Никто, как Бог, все от Него, Резанов лежал спокойно, по-видимому без сознания. Иногда бредил на непонятном языке, поминая чье-то женское имя. Иван объяснил: язык гишпанский, имя– невесты барина, Кончи, дивной красавицы из гишпанской Калифорнии. Как красивая сказка, это красноярцам было.

С каждым днем лица докторов становились угрюмее. Первого марта 1807 года день был солнечный, веселый. С крыш шла дружная звонкая капель. Синее небо было безоблачно. К судье прилетели в это утро жаворонки на меду и розовом масле с коринками вместо глаз из соседней булочной земляка Августа Шпруха. Проснувшись, Резанов лежал спокойный. Глаза были ясны. Казалось, он в сознании. Только молчал. Вдруг голова повернулась в сторону окна, к которому Иван подвинул кровать, ясные глаза посмотрели на синее небо и остановились на противоположном берегу реки, залитом солнцем, ярко красном под ним.