Книга Непристойные уроки любви, страница 76 – Амита Мюррей

Миссис Мэнфилд вышла из столовой.

Айвор ничего не мог с собой поделать. Сидя в столовой со стаканом бренди, Айвор не мог отделаться от ощущения, что снова слышит отрывистые звуки, которые издавала Лайла, когда сидела на столе в его кабинете. Он вздрогнул от нахлынувшего воспоминания. Казалось, Лайла снова была здесь, рядом с ним. Сидит, зазывая, на обеденном столе с раздвинутыми ногами и запрокинутой головой. О, эти животные звуки наслаждения… Они навеки впитались в каждую клеточку его тела – и ему никогда не надоест слушать их. А как она смотрела на него, сидя на столе, – разнузданно и в то же время с такой тоской, что щемило сердце. Айвор судорожно вдохнул. Скорее бы кончился этот вечер – да, верно, он еще и не начинался, – чтобы он снова мог усадить ее на стол. Или, может быть, уложить на диван. Или, может быть, даже…

Но тут он нахмурился. Поездка в карете. Они весело болтали – без ссор, без их обычного непонимания и взаимного недоверия. А потом что-то случилось, и все ушло. Что же случилось? Пришлось напрячь память, потому что ощущение разлада запечатлелось в его сознании отчетливее самого разговора. Так о чем же они говорили? О проклятых Брайтонских бегах?

О его отце. Разумеется. Нет, еще до отца…

Айвор вцепился в край стола. Распухшая губа Джонатана Марли. Увидев эту губу, он с трудом удержался, чтобы не броситься на графа. Чтоон сделал, если Лайле пришлось ударить брата? Он хотел спросить ее. Однако вместо этого с губ сорвался неловкий и неуместный вопрос об отце. Даже не сформулированный как следует.

Какого черта он спросил о нем? Чтоон пытался узнать? Набивался ли отец к ней в любовники?

К дьяволу, да хотел ли он это знать?

А она ответила ровно так, как заслуживал подобный вопрос: сообщила, что может сама о себе позаботиться. И это разозлило его еще сильнее. Он злился на себя за то, что спросил, за то, что снова поставил себя и ее в эту отвратительную ситуацию, еще больше злился на отца – а может, все же на себя, а может, на Лайлу, потому что, пусть даже его гнев и был направлен главным образом на мужчин вроде Джонатана Марли и Бенджамина Тристрама, он, однако – однако,– не мог совсем не злиться на Лайлу за то, что она так… так соблазнительна. Какой мужчина, при ее внешности, при ее манере говорить, при ее независимости, при ее упрямой гордости, при ее стремлении скрывать любую слабость, при тоске, которая чувствовалась в ней, – какой мужчина, столкнувшись со всем этим, мог не возжелать ее?

Когда миссис Мэнфилд вернулась в столовую, он все еще сидел там, бессмысленно и при этом свирепо уставившись в пустоту. Экономка велела лакею убрать все с приставного столика. Джордж сделал, как было сказано, и вышел со стопкой серебряных тарелок.

Айвор вернулся к своим мыслям. А тут еще оказалось, черт возьми, что Лайла Марли нанимает на работу хромых, слепых и изуродованных шрамами. Она могла.Это было совершенно в ее духе. Нанимать людей, которых не наймет больше никто, стоять посреди улицы в Уайтчепеле, беседуя с беспризорниками и проститутками, участвовать в бегах, на которые ни один порядочный человек не пустил бы свою сестру или дочь, – да для порядочного человека стало бы шоком, если б сестра или дочь просто подумали об этом. Но такое было совершенно в духе Лайлы Марли.