Книга Алое небо над Гавайями, страница 133 – Сара Акерман

— Конечно.

Коко пересела с колен матери на колени отца, хотя Ингрид по-прежнему крепко держала девочку за руку. Фред погладил ее по волосам, словно те были из чистого золота. Глядя на воссоединение родителей с детьми, Лана чувствовала себя так, будто глотнула воздуха после того, как чуть не утонула. Значит, в мире осталось добро; надо было просто знать, где искать.

Солдат у двери многозначительно поднял руку и указал на часы. Грант поднялся.

— Простите, но наше время вышло.

Коко вцепилась Фреду в шею. Тот встал, неся ее на руках, и они вышли на улицу. Ингрид и Мари шли под руку, затягивая каждый шаг. Если бы время замедлилось и остановилось, никто бы не пожаловался. Лана вдруг вспомнила про свою открытку, бросилась в дом и взяла ее.

— Это тебе, — она протянула открытку Гранту.

Когда ее пальцы коснулись его кожи, ее руку пронзило электрическим разрядом до самого плеча и волоски на руке встали дыбом. Он удивленно посмотрел на нее. А она почувствовала себя глупо. Но впервые за весь день он улыбнулся — искренней, теплой улыбкой, от которой ее сердце растаяло.

Вагнеры стояли обнявшись и шептали друг другу слова любви и тревоги. Грант дал им еще минуту. Ингрид снова пришлось отдирать ручки Коко отсвоей талии. Все притихли; животный страх, который они испытывали при прошлом расставании, сменился глубокой тоской. Лане вдруг стало жаль себя. Никто не любил ее так сильно.

— Я так скучаю по тебе, что у меня сердце болит изнутри, — пробормотала Коко.

— И у меня, мауси. И у меня, — отвечала Ингрид.

Слезы покатились по лицу Фреда.

— Хорошо, что мы рядом.

— И живы. — Коко часто заморгала.

Фред усмехнулся.

— Да, это не может не радовать, — сказал он.

Ингрид наконец отпустила Коко и наклонилась, садясь в машину, но вдруг воскликнула:

— О боже!

Лана заглянула в салон. На заднем сиденье, заняв его целиком, растянулась Юнга; она пристально смотрела на Ингрид.

— Нет, дорогая, тебе придется остаться дома.

Фред толкал собаку с одной стороны, а Лана с Коко уговаривали ее выйти с другой. Грант стоял в стороне, сунув руки в карманы, и наблюдал за происходящим. По его нахмуренным бровям Лана поняла, что он глубоко тронут. Он взглянул на нее печальными карими глазами и, казалось, раздумывал, стоит ли что-нибудь говорить.

Она избавила его от сомнений, обняв обеих девочек за плечи.

— Спасибо, майор Бейли. Мы не забудем вашу доброту.

Тогда-то она снова услышала гул. Пчелы роились повсюду — над затопленными грядками, в иглах араукарий и соцветиях гортензии, вокруг Ланы и девочек. Прекрасные, грозные, золотые пчелы. Все замерли, даже Юнга. Лана чувствовала, как крошечные дрожащие крылышки обдували ее прохладным ветерком. В воздухе запахло медом.

— Что они делают? — спросила Мари.

— Роятся. Это не опасно, — прошептала Лана.

Но Грант бочком зашагал к машине.

— С Рождеством вас всех!

Он медленно уехал. Фред и Ингрид махали в окно. А Лана, Коко и Мари стояли во дворе еще долго, даже когда машина скрылась из виду, согреваемые близостью и гулом тридцати тысяч пчел.

Животные лечат лучше любого лекарства. После приезда родителей, оставившего сладко-горький след, девочки решили навестить лошадей. По дороге к пастбищу никто не улыбался, и Лана уже решила, что день испорчен. Но Охело сразу подошла к Коко и привела с собой высокого белого жеребца с кротким взглядом. Коко достала из кармана несколько морковок, и через несколько минут их окружил весь табун. От лошадей исходил покой, теплый, как объятие. Обычно люди любили лошадей, потому что любили ездить верхом, но Лана открыла для себя совсем другое свойство этих больших животных: они успокаивали. А они нуждались в покое, как ни в чем другом.