Книга Алое небо над Гавайями, страница 125 – Сара Акерман

— Ауве^[54], но дай ему время. И будь благоразумна. Одно дело — лгать, чтобы защитить девочек, и другое — укрывать человека в розыске. Ты нужна детям.

Лана наклонилась к нему.

— Главное, что вам стало лучше и не становится хуже. Не хочется произносить слово на «ч», но, кажется, все так и есть.

— Слово на «ч»?

— Чудо.

Он кивнул.

— Нет ничего плохого в том, чтобы верить в чудеса. Чудо — это концентрированная вера.

— Вы говорите как Коко.

Лана представила силу своих чувств к Гранту. Как она всем сердцем верила, что у всего случившегося может быть только один конец — она будет с ним. Игде он сейчас?

— В детстве все верят в чудеса, но большинство постепенно теряют эту способность. Мало кому удается сохранить ее на протяжении жизни.

— Отец всю жизнь гонялся за чудесами. Разве его вера была слаба?

— Сильнее, чем у многих. Но между желанием и необходимостью, надеждой и верой есть тонкая черта. Кто верит, тому дается необходимое, ведь он знает, что нет ничего невозможного.

— Значит ли это, что Вагнеров скоро выпустят, потому что Коко в это верит? — спросила Лана.

— Это значит, что Коко получит то, что ей необходимо. Но есть загвоздка: все в жизни взаимосвязано, и в своих желаниях всегда нужно учитывать общее благо. Возможно, то, чего хочешь ты, не согласуется с тем, что сейчас необходимо миру. И тогда твое желание не может сбыться. Тогда лучше отойти в сторону и позволить жизни идти своим чередом.

— Это тоже из синтоистской философии? — спросила Лана.

— Нет, это из философии Моти.

— Но посмотрите, что с нами сейчас! Довольно печальное зрелище, — возразила она.

Он улыбнулся, показав все зубы.

— Это как посмотреть.

— Как это?

— Человек может или все вокруг воспринимать как чудо, или ничего. Возможно, родителей Коко завтра выпустят, а может, ей предстоит еще некоторое время жить с вами, с лошадьми и пчелами. Как бы то ни было, вам двоим есть чему научить друг друга.

Осознание поднялось в ее душе, как столп дыма. Она решила делать все, что в ее силах, что бы ни подбросила им жизнь. Дождь ненадолго прекратился, и голоса детей стихли. Эти голоса оплели ее сердце, как плющ.

— Знаете, чего я боюсь? — спросила Лана.

— Чего?

— Что мое сердце снова разобьется, когда мне придется вернуть этих девочек родителям. Я понимаю: мои чувства эгоистичны, но это так.

Он постучал ее пальцем по лбу.

— Ты слишком много думаешь. Иди на улицу… подыши свежим воздухом.

Удивительно, но от него пахло океаном.

— Ох, Моти. Мне будет так вас не хватать. А после Рождества не можете уйти?

— Я должен, Лана-сан.

Она повернулась и взглянула в его чернильно-черные глаза. Ее глаза затуманились слезами.

— Я заступлюсь за вас, если, конечно, меня послушают, — сказала она.

— Присмотришь за Бенджи?

— Вы знаете, что присмотрю. Вы ему уже сказали?

— Скажу вечером.

* * *

Лана зашла за дом, миновала грядки, превратившиесяв болото, — все, скорее всего, придется сажать заново, — прошла мимо ульев и вышла на дорогу. Дети наверняка пошли на пастбище, к лошадям. Грант оставил им мазь, надеясь, что Коко удастся подобраться к Охело и продолжить лечение.

Впервые с возвращения из лагеря Лана осталась одна и, наверное, зря. Ее преследовали слова, произнесенные Грантом при расставании. Резали, кололи, задевали сердечные струны. Узнав, что человек мне лжет, я мгновенно теряю к нему интерес.Она физически ощущала исходивший от него холод. Чувствовала его обиду. Чем скорей она объяснится, тем лучше. Но что, если он не станет искать с ней встречи?