Книга Дьявол внутри нас, страница 109 – Сабахаттин Али

– О, ханым-эфенди, простите!

Маджиде, не отвечая, хотела выйти, но он преградил путь:

– Я так огорчен, Маджиде-ханым! – сказал он.

Она, не подумав, спросила:

– Из-за чего?

– Из-за бесстыдства Омера… Мне правда очень неприятно… Для такой женщины, как вы…

Маджиде подумала: «Боже, как низко и глупо он действует! Наверное, видел, как я вошла сюда. Профессор Хикмет забрал девушку Эмина Камиля, оставив его. Омер забыл обо мне. Мы оба, выходит, свободны». Щурясь, она размышляла, а Исмет Шериф продолжал:

– Как писатель, привыкший видеть людские души, я сегодня стал свидетелем унижения вашего достоинства и страдал не меньше вас!

С каждым словом он придвигался ближе. Маджиде подумала: «Унижение достоинства? Как просты бывают мужчины… Они думают, что женщина, злящаяся на одного, тут же бросится в объятия другого. Он, не обменявшись со мной и пятью фразами, лезет ко мне, притворяясь, будто я ему интересна. Неужели все мужчины считают нас такими глупыми? Омер развлекается с другой, я злюсь, и вот он загоняет меня в угол уборной, воображая бог знает что…»

Погруженная в эти мысли, она не замечала, что ее неподвижность придает ему смелости. Исмет Шериф истолковал ее молчание и колебание как борьбу, ведущую к согласию. Он не ждал, что такая женщина сразу бросится ему на шею. Его руки, касаясь ее пальцев, дрожали, будто натянутые струны, готовые лопнуть. В его голове бурлили простые, но ясные желания.

Он схватил Маджиде за плечи. Она отступила, упершись спиной в стену. От ее резкого движения он отдернул руки, словно по неизвестной привычке защищался от пощечины, но, заметив ее спокойный взгляд, осмелел и придвинулся ближе.

Его руки лежали на ее плечах, лицо было в пяди от ее лица. В его глазах смешались желание, угроза, мольба – словом, множество чувств.

Маджиде, не в силах пошевелиться, прислонилась к стене, с изумлением и ужасом глядя на это лицо. То, что она видела, было поистине пугающим.

На кривой, старающейся держаться прямо голове торчали редкие поседевшие волосы, разделенные пробором. Под тусклым светом двадцатипятисвечовой лампы у корней блестела грязноватая кожа с розовым шрамом. Морщинистый лоб был покрыт жирной, бугристой плотью. Медовые глаза, как у побитой кошки, медленно двигались, выражая откровенное, животное желание. Поры на кончике носа расширились, сочась жиром. Этот длинный, тупой нос, казалось, удлинялся и укорачивался в такт глазам. Лицо до самых корней щетины было красным, лоснящимся, будто вареное. Жир на губах смешивался с остатками закуски, усиливая отвращение. Верхняя губа дрожала, открывая желтые зубы и налипшие на них кусочки петрушки. Лицо Маджиде обдавало зловонием из ракы, сардин и желудочного сока.

Вместо того чтобы что-то сделать, Маджиде, прислонившись к стене, не могла оторвать взгляд от этого лица, погружаясь в стремительный поток мыслей. Как за пять-шесть часов эти люди – Хюсейн-бей, Исмет Шериф, другие – так низко пали! Еще до представления они говорили о высоких материях, презирая низменные страсти, но постепенно опустились до уровня голодных зверей, приблизившись к ней вплотную. Она видела, что в стоящем перед ней человеке не осталось ни крупицы того, что делает человека человеком, и, что удивительно, это ее не поражало. Она всегда верила, что знания и идеи, наполняющие разум, проникают в душу, в каждую клетку, спасая от животной природы, возвышая. Она все еще считала, что так должно быть, и подумала: «Они никогда не были иными. Их слова, книги, мысли – все ложь! Но не все же такие? Должны быть люди, которых невозможно увидеть в таком состоянии!» Она чувствовала, что думает о ком-то конкретном, но не хотела признаваться, о ком.