Книга Цепная реакция, страница 70 – Дмитрий Поляков-Катин

Чуешев обнял Элен, прижался щекой к ее мягким волосам. Просто не верилось, что это происходит с ними сейчас, в эту ми- нуту, так бесконечно далеко от городов и войны.

Дни полетели, как во сне. Утром хозяйка накрывала стол с двумя разновидностями безымянного сыра («его делает старый Клаус с дочками, там, ближе к Лаутербруннену»), прозрачными ломтиками вяленого на воздухе мяса («наш мясник Кристиан, бирюк, у него луга на левом склоне; с солью перебрал, не находите?»), вареным картофелем и кусочком орехового пирога, который она сама выпекала затемно («всё свое, всё свое»). Кофе не было, пили горячий травяной чай с медом.

Потом шли гулять. Как ни странно, в деревне и окрестностях было людно. Дело в том, что сюда были интернированы некоторые военнопленные. Английские и американские летчики маялись от безделья, играли в футбол, раздевшись до пояса, гоняли на лыжах; американцы пытались приобщить товарищей по не- счастью к бейсболу, но безрезультатно, игра никого, кроме них, не захватывала. Встречались и польские военные. Они ходили группами, приставали к женщинам, надирались в харчевнях, орали песни и ругались с англичанами, считая, что те их предали, не вступив вовремя в войну и не защитив их теперь от Сталина.

Как-то Чуешев зашел в хлебную лавку, чтобы купить пирожков к ужину. Когда он вышел, то увидел, как двое подвыпивших поляков в заношенной до сальных пятен форме пристают к Элен. Он попытался увести девушку, но его грубо отпихнули, пригрозив отверткой. Один из поляков смачно хлопнул Элен по ягодице, приглашая прогуляться. Сергей оглянулся по сторонам — пусто, никого рядом не было; тогда он сунул кулек с пирожками в руки Элен, и двумя короткими ударами в челюсть отправил назойливых ухажеров в ближайшие сугробы. Онемевшая Элен в восхищении уставилась на него.

—Ничего особенного, — смущеннопояснил он. — Просто брал уроки бокса. Забудь.

Чуешев совсем не умел стоять на лыжах, но опытная Элен за пару дней научила его более-менее сносно управляться с лыжным снаряжением; а когда он падал, она с хохотом засыпала его снегом, пока он не притягивал ее к себе, чтобы поцеловать в смеющиеся губы. Обедать почти никогда не удавалось, зато к ужину они являлись голодные, как волки в бескормицу, и жадно ели все, что могли предложить в харчевне, не задумываясь о вкусе, большими глотками запивая еду теплым красным вином. Помимо них в гостинице проживала только престарелая пара из Лозанны. Вечером все усаживались перед камином, лениво болтали о пустяках, читали книги.

Они много разговаривали, все больше узнавая друг друга. Так много разговаривать им еще не приходилось. Княжна рассказывала о своей семье, о покинутом после октябрьского переворота доме в Ораниенбауме, о матери, погибшей в автомобильной катастрофе, об отце, не смирившемся с потерей Родины и помогавшем Белому движению до тех пор, пока оно не сошло на нет. Сама Элен не помнила Россию, но отношение к ней претерпело у нее эволюцию от полного неприятия советского режима до сочувствия в период военного столкновения, что стало причиной глубинного конфликта с отцом, который замкнулся, стал вести себя отчужденно, но при этом страдал от недопонимания с дочерью, ибо души́ в ней не чаял.

Тогда же они поднялись на так называемую Вершину Европы — обледенелый перевал Юнгфрауйох, соединяющий два пика Бернских Альп — Юнгфрау и Мёнх. Около полутора часов маленький поезд, состоящий из двух вагонов, полз, погромыхивая, по зубчатой железной дороге вверх, через туннель, по снежным хребтам горных пород, до самой седловины, покрытой фирном и льдом, а далее — пешком к примостившейся на краю ледника Алеч высокогорной обсерватории с туманным названием «Сфинкс». Отсюда открывалась «панорама Вселенной», как восхищенно сказала Элен. С левой стороны словно чья-то могучая рука небрежно бросила на подножие серых скал испещренное натянутыми складками бело- снежное покрывало, с другой — ледник утекал в облачную дымку небес огромным пространством безупречной белизны и покоя.