Книга Цепная реакция, страница 72 – Дмитрий Поляков-Катин

Неожиданно стоявший позади нее Чуешев также на русском продолжил:

В изумлении Элен резко повернулась к нему. В огромных блестящих глазах ее заметался немой, взволнованный вопрос.

—Гёте, — сказал Сергей.

Помолчав, она неуверенно поправила:

—Лермонтов.

Долгое время никто не произнес ни слова. Наконец, Элен чуть слышно спросила:

—Так, значит, ты оттуда?

Еле заметно он кивнул. Затянулся, выпустил в сторону дым. Потом произнес:

—Война, любимая. Война…

Элен закрыла глаза, прижав пальцы к переносице, медленно отошла к краю террасы, оперлась о перила. Сокрушенно пока- чала головой.

—Какой ужас, — тихо всхлипнула она. — Ужас. Будет метель.

Через два дня их отдых заканчивался.

К трем уже опустились первые сумерки. Сев в поезд на «Кайзерхоф», Гесслиц спустя двадцать минут вышел на конечной станции красной линии подземки «Винеташтрассе — Панков». Следивший за ним из соседнего вагона тип задержался на выходе и, выждав немного, пошел следом. На Мюленштрассе Гесслиц сел в трамвай, идущий в Нидершёнхаузен. Далее он внезапно спрыгнул с подножки на Кастаниналлее и скрылся в черной арке доходного дома. Гесслиц знал Берлин, а вот его «хвост» явно не мог этим похвастаться: двор оказался проходным, и пока преследователь искал в темноте выход, Гесслиц обогнул здание снаружи и успел заскочить в трамвай с указателем маршрута на Бланкенфельде.

Голубая свастика на фонарном столбе означала Бланкенфельде. Вернее, школьный сад Бланкенфельде в северной части города. В годы войны громадная территория ботанического комплекса использовалась для снабжения берлинцев сельхозпродукцией. Здесь, в дубовой рощице вокруг геологи- ческой стены, с четырех часов вечера до четырех сорока назначались встречи с Хартманом, однако с августа 43-го года свастика на столбе больше не появлялась, и постепенно Гесслиц забыл о ней.

В саду сумерки сгустились, но не настолько, чтобы пасмурный вечер размыл очертания окружающего мира. Гесслиц не мог сдержать себя: он почти бежал по заснеженной дорожке, хромая сильнее обычного. Сердце его взволнованно колотилось в груди, когда он тяжело шагал вдоль чередующихся слоев горной породы, из которых была сложена построенная школьным учителем Заче двухметровая геологическая стена.

Внезапно, не дойдя до ее окончания, он остановился, заметив, что с противоположной стороны поднимается облачко табачного дыма. До слуха донесся удивительно ровный, тихий свист, в котором угадывалась мелодия «Лили Марлен».

Гесслиц прижался спиной к стене, пытаясь восстановить дыхание. Сдернул с головы берет и протер им взмокшее лицо.

Свист оборвался, и до боли знакомый голос произнес:

—А говорят, медведей в Берлине лет сто как извели. Один, кажется, выжил, судя по топоту.

Грубой лепки лицо Гесслица неудержимо расплылось в улыбке:

—Так это, скользко же. Того и гляди, шмякнешься… Кое-кого, кстати, легко распознать по запаху солдатского табака «Экштайн».

—Недаром, ох, недаромприснились мне сегодня чьи-то мощные брыли.

—Это мои, Франс. Это мои.

Стараясь не торопиться, Гесслиц обошел стену, и глаза его просияли: перед ним с зажатой в белоснежных зубах сигаретой стоял, раскинув руки, Франс Хартман.

Не сказав ни слова, они обнялись.