Книга Цепная реакция, страница 68 – Дмитрий Поляков-Катин

—Нет. Пока нет.

—Не понимаю, причем здесь ты? Дело ведет Элерт.

—Элерт сбросил дело Римельту. На том и кончилось. Гость сошел в Магдебурге.

—Ну, да, я знаю. И что?

Не переставая перебирать бумаги, Мюллер бросил на него рассеянный взгляд.

—А то, что я установил его личность.

—Вот как? И кто же это?

Шольц выдержал театральную паузу, заставившую Мюллера прервать свои приготовления, и тихим голосом произнес:

—Хартман. Франс Хартман.

Брови Мюллера подскочили кверху:

—Что, тот самый?

—Так точно, тот самый.

Мюллермедленно отложил папку в сторону и сел на край стола:

—Он что, с ума сошел?

—Не думаю. Вероятно, у него не было иного выхода. Вы же помните, с кем он вел игру.

—Ах, вот оно что… полуфранцуз…

—Вот именно. Вся эта возня вокруг урановой бомбы. Скорее всего Шелленберг не захотел действовать через свою агентуру. Опасается ловушки. Ему нужно убедиться лично, а выехать из страны в момент активного наступления красных бригадефюрер не может. К тому же, насколько я понимаю, Даллес — джокер. Очень опасно.

—А что, этот твой Хартман, он теперь работает с УСС?

— А почему нет? УСС, Интеллидженс сервис — это близко.

—Тут важно понимать, кто инициатор?

—По моему разумению, коль скоро Даллес засылает эмиссара, а не наоборот, идея скорее всего исходит от него.

—Не факт. — Мюллер сунул руку в карман галифе, извлек оттуда мятую пачку сигарет и закурил. — Не факт.

Выпустив через ноздри дым, Мюллер с отвращением посмотрел на сигарету.

—Черт знает, из чего стали делать «Оберст», — проворчал он. — Один дым остался. Тебе не понять, ты не куришь. — На его тонких губах мелькнула ироничная усмешка. — Не куришь, не пьешь — идеальный работник.

— Физиология подвела, — смутившись, парировал Шольц. — Либо работа, либо — всё остальное.

—А я сочетаю. — Он затянулся. — Конечно, не стоит доводить дело до градуса Кальтенбруннера, но и расслабляться нужно уметь. А ты вон какой бледный. Жопу рвать тоже надо со смыслом. На нынешних пирогах карьеры уже не сделать.

—Ну, что вы, Генрих, о какой карьере может идти речь?

—Как о какой? О карьере отщепенца. Или, если угодно, карьере выжившего. — Ироничная ухмылка вновь тронула его губы. — Не напрягайся ты так. Через пятнадцать минут у меня доклад наверху — я скажу, что мы будем биться до конца и ляжем все штабелями.

—Да нет… я понимаю.

—Ну, раз понимаешь, тогда не будем называть вещи своими именами, пока есть такая возможность. Сегодня русские взяли Лабиау и Даркемен. Не слышал? Так знай: от Лабиау до Кенигсберга — чуть больше сорока километров; от Даркемена — сто. При таком положении вещей меня меньше всего занимает, что там в необитаемых мозгах Риббентропа с его мольбами о мире. — Он сделал выразительное ударение на слове «что». И продолжил: — Прусская система наплодила прорву глупых дураков.

—А что, бывают дураки умные? — улыбнулся Шольц.

—Бывают. Умный дурак помалкивает.

Внешний вид Мюллера являл крайнюю степень утомления: веки набрякли, покраснели и мелко подрагивали, цвет лица — чуть румянее собственного кителя, и только взгляд оставался таким же пронизывающим, как обычно. Последние дни Мюллер работал без отдыха, даже спать частенько оставался у себя в кабинете. Наседающие со всех сторон войска противника ежедневно ставили перед ним новые задачи, а тут еще непрекращающиеся требования Рейхсканцелярии ускориться с рассмотрением дел июльских заговорщиков, с которыми он и так особо не церемонился. Только сегодня в Плётцензее повесили Хельмута фон Мольтке, между прочим, правнучатого племянника автора теории блицкрига, победителя трех войн и одного из основателей Германской империи, что дало повод для заступничества со стороны некоторых влиятельных особ, тем более что и обвинение против тридцатисемилетнего юриста не содержало инвектив, угрожающих смертной казнью. Однако председатель Народной судебной палаты Фрейслер рассудил иначе. Накануне, когда Мюллер садился в автомобиль, его остановила жена осужденного, статная, аристократичная графиня Фрея фон Мольтке. Она унизительно рыдала и умоляла спасти мужа. Но что мог сделать шеф гестапо? Проникнувшись сочувствием, Мюллер распорядился использовать при казни не рояльную струну, как это было принято в отношении заговорщиков 20 июля, а обычную веревку и мыло.