Книга Опасный привал, страница 67 – Валерий Шарапов

– Тягай! – И уже обеими руками, бросив спасительные скобы, ухватил за ускользающую руку.

Наверху стонал и матерился Андрюха, веревка натянулась, но держала надежно. Пельмень, уперев ноги в чурку, по чуть-чуть отдавал веревку, спиной ощущая каждое движение друга там, внизу. Колька уже ухватился за скобы, цеплялся за них, хотя спасенный, который так сопротивлялся смерти в воде, теперь обвис мешком.

И все-таки долезли. Последний рывок – и Пельмень выволок утопавшего на бетон, уже Колька выбросился, сбив дыхание, обмяк, но тотчас собрался и принялся помогать тащить.

– Ж-жив? – спросил он, стуча зубами.

Андрюха что-то прорычал. Колька глянул и обмер. Это был Курочкин, и на его животе, пониже ребер, краснело отверстие, от которого на мокрой рубахе расползалось багровое пятно.

Казалось, что он умер. Но пальцы снова заскребли по бетону, глаза распахнулись, только глядели не как у людей – зрачки разъехались в разные стороны, лишь изредка сходясь на лице то одного, то другого.

– Сейчас кончится, – шепнул Андрюха.

– Некогда, – оборвал Колька. – Несем.

Пельмень, который был повыше, ухватил под плечи, Колька взялся за ноги, потащили. Трудно было идти еще и потому, что ясно было, что не донесут. Андрюха процедил, отдуваясь:

– Говори что-нибудь, слышишь?

– Что говорить? – бросил Колька через плечо.

– Не тебе я! Слышишь, как тебя… Курочкин! Сергей, твою мать, Валерьевич!

Зашевелились губы, распустилсязапавший рот, но неслышно.

– Говори, говори, – подбодрил Андрюха, – уже получается. Ну?

Курочкин открыл глаза, в углах грязные слезы, выдавил:

– Вода… пошла, все смоет. Не цвести на костях.

Замолчал, уронив голову. Андрюха поддакнул:

– Вода, ну да. Ты говори, говори.

Тащились и тащили, казалось, целую вечность. Пельмень видел, как у Курочкина запали глаза, изо рта сочится пена с кровью, пальцы как будто что-то ищут в складках мокрой грязной рубашки, слабо, не останавливаясь.

Они были уже на той стороне, где поселок, когда Курочкин внезапно заговорил. Голос был хриплым, прерывистым, на губах пузырилась красная пена, но в словах была страшная, лихорадочная ясность:

– Слышишь?.. Кричат… опять кричат! – Он замолк, прислушиваясь к голосам в голове, и его глаза смотрели внутрь черепа, в пустоту. – Лед сломался, бегите! Валенки… мокрые.

Замолк, задыхаясь, и потом снова заговорил, уже тише, с горьким, детским удивлением:

– Надя. Лизонька… как же?

Чуть погодя Пельмень окликнул:

– Никол, не торопись. Можно уж того… перекурить.

Колька все понял. Бережно, как еще живого, опустили Курочкина наземь. Пожарский потер ладони – кожа с них слезла клочьями, вместе с ржавчиной и выступившей сукровицей. Помыть бы, но к каналу идти не хотелось.

Пельмень достал подмокшие папиросы, закурили, с трудом, тряся пальцами, потом просто стояли, отвернувшись от трупа.

Колька вдруг подумал, не оглох ли, принялся вытряхивать воду – нет, все слышит: сверчок где-то стрекочет, ветер по ивам гуляет, а шума – того, гула потока, уже не было.

Пельмень тихо спросил:

– Слышишь?

Над этим новым, неестественным, покорным спокойствием царил один-единственный звук – ровный натужный гул в глубине шлюза, гудели насосы, откачивая воду. Шлюз вел себя как положено, точно будто не бесновался несколько минут назад.

– Как так-то, – пробормотал Андрюха, – это что, починили? Так быстро? Кто?