Книга Опасный привал, страница 58 – Валерий Шарапов

Пельмень, чуть полюбовавшись работой девушки, ткнул Кольку под ребра:

– Вот это уважаю. Другая бы бегала-кудахтала: ай-ой,на что ж сесть, куда ж спать, во что одеться. Фартануло тебе с ней.

Колька был согласен, хотя из любви к справедливости напомнил:

– Тоська не хуже.

Пельмень со знанием дела отрезал:

– Хуже. Пошли.

Они отправились к разоренному лагерю у дюкера. И по дороге Колька окончательно уверился в том, что никакого нападения не было. Больше похоже было на то, что Анчутка-подлец дернул настойки на клопах и впал в белую горячку. Колька помнил, как дома новый сосед, выпив лещевской самогонки, с непривычки полночи бегал вверх-вниз по лестницам, гоняя бесов кальсонами.

Каждая дура свое сует в зелье. И бог весть, что намешала неведомая Аглая, которую Пельмень обозвал ведьмой (а он в этом тонко разбирается).

Но раз так, то выходит, что и все остальное – ползанье, жалобы и прочее – притворство. Возможно? Возможно. Он врун, Яшка. И, как ни горько признавать: ворюга. Ведь с чего все началось? Не скрысятничал бы Яшка деньги – может, и не поперлись бы в эту Кулему.

Казалось, что Андрюха думал о том же. По крайней мере, кряхтел, курил, сплевывал, притоптывал на совершенно гладкой тропинке, ворча что-то о сбившейся портянке и негодяе Цукере, который плохо подбил каблук. Колька спросил:

– А ну как он сам?

Андрюха сплюнул, сказал: «Гм», – и все. Пожарский продолжал размышлять, споря тихо сам с собою:

– Но что ж он, совсем без мозгов?

Пельмень вторил:

– Гопака плясать на палатке? Самому себе ребра ломать?

Колька напомнил:

– Врачиха не сказала, что сломал.

– Он жаловался.

– А если врал?

Замолчали. Продолжать думать на эту тему никакого желания не было. А потом, как подошли к разоренному лагерю, другие дела нашлись.

Гнусь и грязь царили тут, после дождя было еще более гнусно и грязно. Кострище превратилось в бурое болото, спальные мешки – все в мокрых глиняных разводах. Отыскали котелки – один смят посередине, нарочно, другой немного. Чайник торчал, вбитый носиком в землю.

Нервы успокоились, страх за Яшку не застил глаза, и в самом деле трудно понять, что тут происходило. Был ли тут кто посторонний? Или все устроил один-единственный с мозгами набекрень?

Колька выковырял из земли вдавленный плоский пузырек, потянул носом у горлышка. Так и есть. Так пахло и от Яшки, когда он помогал строить плот тогда, когда на рыбалку собирались,а он то и дело в кусты бегал. Пожарский вздохнул, потащил один спальник, потом второй, Пельмень подобрал котелки, вынул из земли чайник, выцарапал оттуда же втоптанные ложки. Кружки тоже.

– Живем, – заметил Андрюха, увязывая добро, – вот только Ольгиной кружки нет, с подсолнухом.

Еще раз обыскали всю поляну – нет еще много чего. Полотенец, пары хороших фляг, остатков консервов, крупы. Зато Андрюха нашел свою драгоценную карту, грязную, затоптанную, но чудом уцелевшую. Все иное его мало интересовало, возмущал сам факт:

– Мародеры, Никол. Вот кабаны, а?

– Думаешь?

– А что думать – вижу. Я всего побросал тут с перепугу – коробку с грузилами, блесна-крючки. Нет нигде.

Колька все искал свой рыбацкий нож. В последний раз он им кромсал брезент и почему-то не сунул в голенище, как всегда, а впопыхах куда-то задевал. Жалко было до слез. Пельмень ругался, сворачивая мокрые спальники: