Книга Отчет о незначительных потерях, страница 26 – Даша Завьялова

Бабушка быстро освоилась: научилась готовить местные блюда, но по субботам неизменно пекла блины. Это было счастливое время. У них родилось трое детей: мой отец и две его сестры. А потом началась война. Бабушку с детьми отправили обратно в Россию, а дедушка остался и погиб на войне как японский подданный. В Санкт-Петербурге бабушка растила детей одна. Тетя Кеико, потеряв в этой войне не только брата, но и мужа, тоже воспитывала сына Изаму в одиночку. Повзрослев, отец уехал в Европу: не принял революцию. Бабушка за ним не последовала, как и две ее дочери – им было всего по четырнадцать лет. Отец обосновался в Праге и основал газету для эмигрантов, и там же встретил мою мать, наполовину немку, которая переводила его статьи на немецкий.

Я родилась прямо в комнате над помещением с печатными станками. Мое детство пахло типографской краской – этот запах был повсюду, впитывался в одежду, казался чем-то родным. А потом, когда я поступила на службу в «Дземон», краской стала пахнуть уже моя взрослая жизнь. Только вот когда я впервые вдохнула этот запах в редакции, то разрыдалась. Господин Иноуэ, мой начальник, тогда подумал, что это я от страха. Хотя я и правда тогда очень боялась и его, и других работников… и вообще, наверное, всех. Конечно, кроме тети Кеико, Кадзуро и его семьи. Кадзуро – это мой лучший друг и ближайший сосед, тот молодой человек, что в очках.

Так вот… когда мне исполнилось восемь, германские войска пересекли границу Чехословакии. Отец сразу понял: война не просто приближается, она уже здесь. Он решил, что мне будет безопаснее в Японии, и попросил дядю Изаму забрать меня. Киото казался ему надежным местом. В каком-то смысле он оказался прав: война пришла и сюда, но наш город все же не бомбили. Так я и выросла вдали от родителей. А об их судьбе узнала только много лет спустя: они погибли в Маньчжурии через несколько месяцев после того, как мы расстались.

– Значит, у вас в Ленинграде остались бабка и две тетки? – Никитин принял чуть более расслабленную позу и немного вытянул ноги, а голос его потеплел. – И что же… вы искали их?

– Нет, я боюсь навлечь на себя какие-нибудь проблемы.

– Хотите, я поищу?

– Нет. Пока не кончилась война^[14], не думаю, что это хорошее решение. Зачем я это говорю? Ведь вы лучше меня понимаете… кем бы вы ни были на самом деле, – сказала я и перевела тему. – Давайте лучше поговорим о пропавших людях.

Никитин рассеянно покивал, глядя на пол, а потом поднял на меня глаза и сказал:

– Ну, говорите. Я-то и не обещал вам ничего рассказать.

Я была готова к такому повороту, хоть и надеялась, что он не случится. Я не собиралась хитрить с человеком вдвое старше себя, тем более если он военный или даже разведчик: это было бы очень наивно. Но попробовать узнать хоть что-то сверх того, что я уже прочла, я все-таки могла.

– Почему сразу «рассказать»? Я предложила просто поговорить. Тем более вы ведь даже не специалист.

Никитин немного наклонился на стуле так, что его лицо попало в круг света от лампы.

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы геолог, а не этнограф. По крайней мере, так вы записались в книге, которая лежит в приемной.

– А, это. Да, я геолог. В основном изучаю активность Комагатаке и других вулканов. Но, как вы сами сказали, времена сейчас непростые, и советских специалистов на ваших островах почти нет. Так что, когда мои коллеги-этнографы узнали про кайгалтов, они попросили меня отложить свою работу и приехать сюда – разобраться, что к чему. Мы как прогрессивное государство поддерживаем сохранение культуры и традиционного образа жизни малых народов, так что не могли этим не заинтересоваться. Но получать разрешение на въезд и работу для этнографов было бы слишком долго и хлопотно – да и вдруг оказалось бы, что дело пустяковое. Вот и отправили меня, – закончил Никитин.