Книга Наша погибель, страница 23 – Эбигейл Дин

Эдвард почти каждый вечер звонил мне на телефон, стоявший у подножия лестницы. В первый раз я помчалась к трубке сломя голову, уверенная, что кто-то умер. Мои родители выбрали для звонков вечер четверга, и они были не из тех людей, кто нарушает расписание.

– Я просто хотел убедиться, что ты пережила неделю первокурсника, – сказал Эдвард.

– Я ценю твою заботу.

Я сидела на ступеньках и смотрела на свое отражение в дверном стекле. И улыбалась.

– А как ты пережил возвращение в дебри законов? – спросила я.

– С трудом. Но вернуться было приятно.

Позвонив следующим вечером, он представился моим парнем.

– Он не мой парень, – возразила я, думая о химике, который в этот момент сидел у меня в комнате перед поставленным на паузу видеомагнитофоном.

– Ну хорошо, тебе звонит не твой парень. Ты можешь взять трубку?

– Это твоя соседка подходила к телефону? У нее приятный голос, – заметил Эдвард.

Мимо меня прошел второкурсник и хлопнул дверью.

– Привет, не мой парень. Теперь так будет повторяться каждый день?

– Не знаю. А ты против того, чтобы я звонил?

– Да нет. С чего бы мне вдруг возражать?

– Ну мало ли. Может, я понапрасну отнимаю твое время, когда ты могла бы… что? Читать очередную поэму?

– Между прочим, я прочитала сегодня, что Чосер изучал право.

– Как все лучшие люди.

Ты бы хотел, Найджел, чтобы наши разговоры были более глубокомысленными? Но мы просто болтали о том о сем: говорили о похмелье, рефератах, пересказывали друг другу сплетни. Я не спрашивала Эдварда о его подружке. А когда раз-другой упомянула о своем химике, он ненадолго замолчал, а потом заметил:

– У тебя голос счастливого человека.

На самом деле я такой и была.

* * *

На рождественские каникулы Эдвард вернулся в винный магазин. А я снова работала в книжном, простояв три недели за кассой, так что руки мои шелушились от наличных, пакетов и наклеек. Дверь на улицу постоянно держали открытой, чтобы покупателям удобнее было заходить. Я старалась как можно больше времени проводить в детском отделе на втором этаже. Отработав смену, я спешила на вокзал, лавируя между покупателями и гуляками на Маркет-стрит, рождественские огоньки расплывались под моросящим дождем. Мы с Эдвардом собирались увидеться накануне Рождества, но в то утро я проснулась с тяжестью в ногах, не способная сделать и шагу, простыня намокла от пота.

Родители перенесли празднование Рождества на двадцать седьмое – привилегия, к которой привыкаешь, будучи единственным ребенком в семье. Утром я доковыляла до подарков и принялась развязывать ленточки. Среди одежды и книг на следующий семестр лежал подарочный пакет с изображением собаки, тянущей санки, и надписью: «Такса на снегу».

– Как-то не очень похоже на тебя, – сказала я маме.

– Это принес мальчик из Дентона.

– Когда?

– Накануне Рождества. Ты спала.

– Можно было и разбудить меня.

– Ты плохо себя чувствовала.

– Да, но… Я бы проснулась ради такого случая.

В пакете оказались бутылка шампанского и плюшевый мишка в свитере Оксфордского университета. На бирке Эдвард написал: «Знаешь ли ты, что Эдуард III пожаловал Чосеру по галлону вина в день пожизненно за его заслуги в литературе? Я жалую тебе на Рождество бутылку шампанского. С любовью, Эдвард». Я не купила ему подарок и теперь, сидя с медведем в руках, гадала, хватит ли у меня сил за двадцать четыре часа исправить это упущение.