Онлайн книга «Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале»
|
И в этот момент телефон пискнул, оповещая его: «ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!» – грубая, неотесанная формула разрыва. Эти ругательства, словно шершавый канат в скользящих ладонях, обжигали его совесть. Однако Хайнлайн не только выиграл время, но и добыл драгоценные сведения. Он и представить себе не мог, что разъяренная Розочка в самом деле решится отправиться в путь одна, – а теперь у него была не только уверенность в этом, но и знание, что она уже в пути. Он вызвал лифт и поднялся в ресторан на террасе. Там, среди пальм в кадках, заказал омара и шампанское. Пристально, но безучастно следил он за тем, как пенится в бокале янтарное золото, которое впоследствии было вылито в горшок с комнатным деревом. Счет Хайнлайн оплатил карточкой Пайзеля, но щедро – из собственного кошелька – оставил официанту пятьдесят евро чаевых. Затем взял такси до Ландвер-канала. Добравшись до места, он щедро наградил водителя, пожелав ему слегка заплетающимся языком долгой и счастливой жизни, и, пошатываясь, с опущенными плечами двинулся к устью канала. Вскоре нашел подходящее место. Портфель опустился в темную глубь воды. Телефон уже собирался последовать за ним, и тут Хайнлайну стало совестно, что он обманул ничего не подозревавшую госпожу Пайзель и стал причиной ее гнева. Это было ужасно – но что ему еще оставалось? Пока госпожа Пайзель кипела от гнева, она не искала своего мужа… Стоя среди мокрых зарослей – смоляного цвета вода журчала у его ног – и не замечая ни жгучей крапивы, ни голодных комаров, Хайнлайн боролся с едким червем своей совести. В груди его кипело противоречие между тем, что диктовала ему логика, и тем, что вопиюще противоречило всем ценностям, которые когда-либо значили для него хоть что-нибудь. И все же… ему требовалось выиграть время. Не только для него, но и для Марвина. Для отца. Для клиентов его упрямой крохотной лавки, которая продолжала цепляться за жизнь вопреки всему. Хайнлайн перечитал последнее сообщение: «ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!» И неторопливо набрал ответ: «надеюсь навсегда!» Это было лишь начало, и все же отнюдь не достаточное. Слишком мягко. Рано или поздно гнев госпожи Пайзель выдохнется. Разве что, конечно, его хорошенько подогреть. Причем до той поры, пока он не превратится в ненависть, ибо, ненавидя, человек не тревожится о другом и, стало быть, не обращается в полицию с заявлением о пропаже. Палец Хайнлайна скользил по экрану: «Рад, что ты наконец ушла, глупая…» Он замер. Подумав, заменил последнее слово на «жирная» и, добавив еще одно, перечитал: «Рад, что ты наконец ушла, жирная свинья…» И тут же стер все это. Нет. Нет. Границы оставались границами, даже на краю пропасти. Хайнлайн облизал соленые капли пота с верхней губы, отчаянно роясь в своей памяти в поисках менее вульгарного, но все же достаточно едкого слова, способного взбудоражить госпожу Пайзель. Наконец он начал все сначала: «Рад, что ты наконец ушла, ты…» И что дальше? «…толстая корова», – вырвалось у него наконец. Подходяще? Возможно. Оскорбительно, но без пошлости. Это казалось не таким уж страшным, хотя сути дела не меняло. Норберт Хайнлайн не припоминал, чтобы когда-либо позволял себе подобную грубость, – а теперь решился на такое, и притом письменно… Он добавил три восклицательных знака, отправил сообщение и, не раздумывая, швырнул в канал сначала очки, а следом за ними телефон. Затем поправил волосы и поспешил на вокзал. |