Книга Заколдованное кресло, страница 80 – Гастон Леру

– Я не был знаком с ним лично, – ответил неожиданно серьезным тоном Элифас де ла Нокс, – но имел случай заняться его особой во время своего расследования, которое счел своим долгом предпринять… для собственного удовлетворения… касательно некоторых фактов, так взбудораживших в свое время общественное мнение. В ту пору, когда в Академии слишком часто умирали, господин непременный секретарь…

Услышав это, г-н непременный секретарь пожелал, чтобы мост Искусств разверзся между ними, положив конец беседе, напомнившей ему самые мрачные часы его честной и горестной жизни. Он торопливо пробормотал:

– Да, да, теперь припоминаю… я тоже видел вас на кладбище. Великий Лустало был так сражен смертью своего сына…

Г-н Лалуэт тотчас же присовокупил:

– О, его скорбь с тех пор ничуть не уменьшилась! Мы так его больше и не увидели в Академии за время его сурового траура. И нам приходится одним, без него трудиться над Словарем… Бедняга! Он был так потрясен!

– Так потрясен, – заметил вдруг Человек Света, склоняя свое благородное и таинственное лицо к самому уху вздрогнувших академиков, – так потрясен, что после смерти Дэдэ ничего больше не открыл и не изобрел!

И, произнеся эти ужасные слова, г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс повернулся спиной к Академии и скрылся на другом конце моста Искусств.

А г-н Лалуэт и г-н Ипполит Патар, ухватившись друг за друга, чтобы не упасть, героическим усилием направили свои стопы к вратам Бессмертия.

* * *

Они не обронили ни слова, пока не добрались до кабинета г-на непременного секретаря, но, едва за ними захлопнулась дверь, г-н Гаспар Лалуэт снова обрел в себе силы заявить, что совесть не позволяет ему хранить долее преступное молчание, что трагические, но полные здравого смысла слова г-на Элифаса де ла Нокса окончательно вразумили его. И напрасно г-н Ипполит Патар умолял его плачущим голосом хранить молчание, пытаясь истолковать в пользу мерзейшего Лустало малейшее сомнение. Напрасно он призывал его подумать о чести Академии. Г-н Лалуэт оставался неумолим.

– Нет! Нет! – кричал он. – Прав, прав был Мартен Латуш! Он-то верно сообразил – не было на свете преступления гнуснее!

– Было! – возразил г-н непременный секретарь, взрываясь в свою очередь. – Было! И даже еще более гнусное!

– Какое же, сударь?

– А такое, что в Академию приняли человека, который не умеет читать! И я сам это совершил! – и он добавил, дрожа от праведного негодования, – Я! А теперь донеси на меня, если посмеешь!

С девяти лет, когда г-на Ипполита Патара постигло несчастье лишиться матери, он впервые позволил себе «тыкнуть» кому-то.

Но такая ужасающая фамильярность, вместо того, чтобы унять их ссору, произвела совершенно обратное действие. Оба Бессмертных вскочили, готовые наброситься друг на друга, как два бойцовых петуха, и лишь внезапный стук в дверь напомнил им о чувстве приличий. Г-н Лалуэт рухнул в кресло у камина, а г-н Патар пошел открывать. Это оказался привратник, принесший объемистый пакет, адресованный г-ну непременному секретарю лично в руки. Отдав пакет, привратник удалился, а г-н Патар ознакомился с его содержимым. Но сначала он прочитал на конверте надпись: «Г-ну непременному секретарю. Вскрыть на закрытом заседании Французской Академии».

Г-н Патар узнал почерк и содрогнулся.

– Что там такое? – спросил г-н Лалуэт.

Но г-н непременный секретарь был так ошеломлен, что не ответил. С пакетом в руках он бродил по своему кабинету, словно не сознавая, что делает. И вдруг он решился. Разорвал конверт и обнаружил там толстую тетрадь, озаглавленную «Моя исповедь».

Г-н Лалуэт видел, как он ее читает, но не понимал причины волнения, охватывавшего г-на Патара все больше и больше по мере того, как он переворачивал страницы рукописи. Мало-помалу лицо почтенного академика утрачивало свой красивый лимонный оттенок, с которым привыкли прочно связывать все мрачные переживания этого благородного сердца. Г-н Патар становился белее белого мрамора, которому в свое время предстояло увековечить его бессмертные черты на пороге Словарного зала.

И тут г-н Лалуэт увидел, как г-н Патар одним широким взмахом швырнул рукопись в огонь.

После чего вышеназванный Патар, полюбовавшись еще некоторое время делом собственных рук, направился к своему сообщнику.

– Кто старое помянет… – сказал он и протянул ладонь. – Не будем больше спорить. Вы были совершенно правы. Великий Лустало оказался великим мерзавцем. Забудем о нем. Он умер. И заплатил свой долг. Но вы, дорогой Гаспар… когда вы заплатите свой? Ну, право же, ведь это так просто: Б и А – БА, Б и Е – БЕ, Б и О – БО, Б и У – БУ!