Книга Заколдованное кресло, страница 77 – Гастон Леру

– Вы спросили, здоров ли я… Благодарю, мое здоровье превосходно. Я искренне верю в то, что вы нам рассказали, но в любом случае весьма желаю вам, чтобы со мной ничего не случилось, чтобы я, не дай Бог, не умер… Я принял меры предосторожности – собственноручно записал все, что мы видели и слышали у вас дома, и эти мои записи незамедлительно будут опубликованы в случае моей смерти.

Лустало с любопытством воззрился на г-на Гаспара Лалуэта, потом ответил ему напрямик:

– А вот и неправда. Вы ведь неграмотный.

Г-н Гаспар Лалуэт уже не имел возможности отступить, не нарушив приличий. Его уже заметили из зала. Оглушительное «Браво!» встретило его появление. Вид г-жи Лалуэт, восседающей в первом ряду, вернул ему немного храбрости, хотя, прямо скажем, Лустало нанес ему сокрушительный удар. И как только этот человек смог догадаться, что он, Гаспар Лалуэт, неграмотен? Ведь эту тайну так бдительно оберегали! Патар, разумеется, проболтаться никак не мог. Да и Элифасу было слишком приятно видеть в Академии господина, не умеющего читать, чтобы он разрушил свою маленькую месть недостатком сдержанности. Евлалия? Она была просто могилой всех тайн. Но кто тогда? И как? Как? Он-то считал, что держит великого Лустало в руках, а тот вдруг в самый последний момент показал ему всю его беспомощность.

Но Лустало, в конце концов, быть может, и не вкладывал в свое замечание никакой угрозы? Разве посмеет этот безутешный отец и знаменитый ученый пожаловаться кому-нибудь? Разумеется, нет. Чего же тогда опасаться ему, г-ну Лалуэту? Тем более, в синих очках и с заткнутыми ватой ушами!

Лалуэт выпрямился, милостиво встречая знаки восторга и почитания, сопровождавшие каждый его шаг. Ему хотелось выглядеть таким же горделивым, как древнеримский полководец во время своего триумфа, а заодно и как Артабан^[38]. И это ему удалось. Отчасти благодаря синим очкам, которые скрыли остаток беспокойства в его взгляде.

Он увидел неподалеку от себя тихого и очень печального великого Лустало, казалось, витавшего уже где-то очень далеко от торжественного заседания. И г-н Лалуэт сделался вдруг совершенно спокоен. Честное слово – совершенно. И, когда ему было предоставлено слово, он как ни в чем не бывало, начал читать свою речь – степенно, не торопясь, переворачивая страницы одну за другой, словно и в самом деле читалее. Вся его превосходная память была при нем – такая превосходная, что он «отбарабанивал» свою речь, думая совершенно о другом.

Он думал: «Но как же, в конце концов, великий Лустало догадался, что я неграмотен?»

И вдруг, резко хлопнув себя ладонью по лбу, он вскричал посреди своей торжественной речи:

– Дошло!

На этот неожиданный жест, на этот необъяснимый вскрик публика ответила тревожным ропотом. В едином порыве несказанного беспокойства она приподнялась со своих мест и потянулась к этому человеку, ожидая, что он вот-вот кувыркнется с трибуны… как все предыдущие.

Но, попросту откашлявшись, чтобы прочистить горло, г-н Гаспар Лалуэт объявил:

– Ничего, пустяки! Господа, я продолжаю! Итак, я говорил… я говорил… ах да! Итак, господа, я говорил, что несчастный Мартен Латуш, столь безвременно ушедший от нас…

О! Как он был великолепен, папаша Лалуэт! И как уверен теперь в себе самом! О, совершенно уверен! Он преспокойно разглагольствовал о смерти тех, других, словно сам никогда не умрет… Ему хлопали так, что едва не повылетали стекла. Всех, казалось, охватил приступ лихорадки. Особенно безумствовали женщины. Они так колотили своими маленькими ладошками, что на них лопались перчатки. Они ломали свои веера, испускали пронзительные крики восторга, воодушевления и глубочайшего удовлетворения. Для приема в Академию все это было в высшей степени непривычно. Г-жу Лалуэт поддерживали две верные подруги, и все могли узреть на ее расцветшем лице две мощных, неиссякаемых струи счастливых слез.