Книга Заколдованное кресло, страница 72 – Гастон Леру

«Заткнуть им глотки можно, конечно… но лишь куском мяса!» – подумал г-н Лалуэт. Эта мысль его теперь решительно не покидала, несмотря на все красноречие профессора. Он ничуть не оживился и все так же стоял на коленях, словно у него оставались силы лишь на то, чтобы перед кончиной выпросить у Господа прощение за глупое тщеславие, толкнувшее его добиваться чести, которая все-таки уготована другим людям, которые, по крайней мере, умеют читать… А узник меж тем продолжал свою лекцию, еще выше задрав голову и сопровождая свои слова размашистыми, рубящими жестами.

– Ну так вот! Вот она, моя идея! Вот она! Вместо стеклянной я взял кварцевую трубку, и это мне дало просто безумное количество ультрафиолетовых лучей! И тогда! Тогда я поместил эту трубку, заключавшую в себе ртутные пары, в маленький потайной фонарь и присоединил через трансформатор к аккумулятору! И тогда, тогда! Сила пучка лучей, направляемого в глаза этим фонарем, становится смертельной! Это просто ни с чем не сравнимо! Один единственный луч из моего излучателя, который я могу заставить работать с любой мощностью благодаря диафрагме, регулирующей световой поток, один единственный луч – его достаточно! Сетчатке глаза наносится такой чудовищный удар, что это ведет к немедленной смерти. Но что конкретно вызывает смерть? Это еще нужно выяснить. Можно предположить смерть от внезапного удушья, ведущего к остановке сердца – ведь симптомы внезапного удушья и сердечного приступа весьма схожи, этот феномен был открыт сперва мной, потом Брауном-Секаром^[37]… Так вот! Под воздействием моих лучей человек умирает так же, как если бы его, например, резко ударили ребром ладони по горлу! Вот так! Вот так! О! Как я был горд, как горд своим маленьким потайным излучателем! Но он отнял, отнял его у меня! И я никогда больше его не видел! Нет! Никогда! О, мой ужасный маленький излучатель! Убивающий людей, как мух! Как мух! Это так же верно, как и то, что я – профессор Дэдэ!

Оба слушателя профессора Дэдэ мысленно препоручили свои души Господу Богу, поскольку угрожал им, видно, сам дьявол – сперва собаками, а теперь вот еще и маленьким потайным излучателем. И совершенно неизвестно было, удастся ли от всего этого спастись. Но профессор Дэдэ пока еще ничего не сказал о своем последнем изобретении, доставлявшем ему, казалось, несравненно больше радости, чем все предыдущие. Он еще не рассказал о том, что с нежностью называл своей дорогой уховерточкой. Впрочем, этот недочет вскоре был им устранен буквально несколькими фразами, и ужас слушателей, таким образом, сделался полным. Гадкий ужас, мерзкий ужас перед неизбежной гибелью, навсегда, казалось, заледенивший сердца новообращенного академика и г-на непременного секретаря.

Итак, Дэдэ провозгласил:

– Но все это – козье дерьмо по сравнению с моей дорогой уховерточкой! Это такая маленькая штучка, фитюлька всего-то вот такого размера, не больше! Ее можно засунуть куда угодно! В аккордеон, например, если хватит сноровки и знаешь, как взяться за дело… в шарманку… куда угодно, во все, что играет музыку… во все, что может издать фальшивую ноту!

Профессор Дэдэ опять воздел палец.

– Что, сударь, может быть неприятнее для мало-мальски музыкального уха, чем фальшивая нота? Я вас спрашиваю, почему не отвечаете? Нет! Нет ничего! Ничего! Ничего! С помощью моей дорогой уховерточки, а также благодаря весьма хитроумному электрическому устройству, испускающему волны – новые волны, гораздо более проникающие и быстрые, нежели волны Герца, клянусь вам, сударь! – так вот, говорю я, с помощью моей дорогой уховерточки я как бы вкручиваю фальшивую ноту в мозговые оболочки человека и заставляю его мозг, ожидающий нормальную ноту, испытать такой шок, что человек падает замертво! Он оказывается сражен как бы волновым клинком, если осмелюсь так выразиться, в тот самый миг, когда несущая фальшивую ноту волна проникает – стремительно и тайно – в его ушную раковину! О, именно так! Что вы на это скажете? А? Вам нечего сказать? Нет! Нечего! И мне тоже! Нечего сказать! Все это убивает людей, как мух! Как мух! О! Но как же это, в сущности, досадно… торчать здесь всю жизнь, не видя никого, кроме тех, что приходят освобождать меня… пока не умирают… Но уж я-то на их месте прекрасно бы знал, что надо делать в таких затруднительных обстоятельствах…