Книга Заколдованное кресло, страница 69 – Гастон Леру

Что касается г-на Лалуэта, то он в этот миг думал только о том, как бы поскорее улизнуть. Он уже подобрался к заветной дверце. Но тут ему показалось, что сверху доносится рычание, и он отскочил.

– Собаки!.. – простонал он.

– Конечно, собаки! – отозвался человек неприязненно. – До чего же он несносен, этот толстяк! Вы сможете выйти отсюда только когда я скажу. Придется подождать часок, пока Тоби не задаст им корм… Вы сможете пробраться только когда они будут жрать – им будет не до вас. Когда жрут, никого не замечают. Слышите? Никого! Когда жрут!

И человек добавил:

– Что за жизнь! Что за прозябание!

– Еще целый час, – вздохнул г-н Лалуэт, решительно проклиная про себя тот день, когда ему взбрело в голову заделаться академиком.

– Я-то здесь провел целые годы!.. – заметил узник.

Столько яростной муки было в его голосе, что оба академика, и старый, и новый, устыдились собственного малодушия. Г-н Лалуэт даже пообещал:

– Мы спасем вас!

В ответ на это узник расплакался, как ребенок.

И только тогда г-н Патар и г-н Лалуэт увидели всю глубину его униженности. Его одежда была в клочьях, но то, что оставалось, не было ни грязным, ни неопрятным. Эти прорехи, эти лоскутья напоминали скорее о недавней борьбе, и оба визитера живо вспомнили, как великан Тоби заставлял «заткнуться» беднягу.

Но какой же злой жребий загнал несчастного в эту клетку? Слова, брошенные им недавно, заставляли предположить такое гнусное преступление, что г-н Патар, считавший себя давним знакомцем Лустало, боялся даже помыслить об этом. И тем не менее, чем, кроме как преступлением, можно было объяснить присутствие в клетке этого человека?.. Человека, только что передавшего великому Лустало некую «формулу», чтобы не умереть с голоду?

Г-н Лалуэт представлял себе весь этот ужас совершенно отчетливо. Он ничуть не колебался. Он был просто уверен, что Лустало запер кого-то в клетку, и что именно этот безвестный гений сделал за великого ученого все те открытия, которые принесли ему мировую славу. Ум у г-на Лалуэта был конкретный, и он представлял себе это дело вполне определенным образом. По одну сторону решетки он видел великого Лустало с куском хлеба в руке, а по другую – несчастного гения, томящегося в неволе со своими изобретениями. И через решетку, таким образом, совершался обмен.

Великий Лустало должен был, размышлял дальше г-н Лалуэт, изо всех сил стараться сохранить эту великую тайну для себя одного. В его глазах она должна иметь ценность неизмеримо большую, чем жизни каких-то трех академиков… Г-н Лалуэт видел это, увы! – слишком хорошо, настолько хорошо, что ни на минуту не усомнился, что ради сохранения своей тайны Лустало без колебаний принесет ей в жертву еще две жизни. Встав на путь преступлений, не так-то легко остановиться.

Именно необычайная ясность, с какой г-н Лалуэт представлял себе всю эту драму, побуждала его как можно скорее покинуть опасное место. И ему вовсе не улыбалось проторчать тут еще целый час. Тем временем г-н Патар, мозг которого совершенно изнемог, силясь отвергнуть выводы, безоговорочно принятые г-ном Лалуэтом, попытался употребить навязанный ему досуг для того, чтобы побольше разузнать об узнике и его истинном положении.

И вдруг в его взбудораженной памяти всплыли слова, сказанные некогда Мартеном Латушем, а затем пересказанные Бабеттой: «Возможно ли такое! Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Да, да! Величайшим преступлением на свете. Увы! Г-н Ипполит Патар вынужден был признать эту истину, сколь бы отвратительной она ни казалась.