Книга Заколдованное кресло, страница 43 – Гастон Леру

Тем, кому выпадала эта почетная обязанность, приходилось срочно изобретать себе какую-нибудь неизлечимую болезнь или близкого родственника в дальней провинции, лежащего при смерти, в общем, пускаться во все тяжкие, лишь бы не появляться на людях в расшитых дубовыми листьями одеждах и не привешивать себе на бок шпагу с перламутровой рукоятью.

Ах, какие печальные настали времена!

Бессмертию явно нездоровилось.

О нем теперь говорили лишь с улыбкой.

Ибо во Франции все кончается улыбкой, даже «мертвящие песни».

Тем временем расследование было внезапно прекращено, а дело закрыто. И, казалось, от всей этой жуткой истории, в которой смятенное общественное мнение видело сплошные преступления, должно было остаться лишь смутное воспоминание о некоем приносящем несчастье кресле…

В которое, тем не менее, никто так и не осмелился сесть.

Что воистину было смеха достойно.

И весь ужас этой необъяснимой тройной трагедии бледнел перед насмешкой:

Тридцать девять!

Бессмертие убавилось всего-то на одного.

Но этого оказалось довольно, чтобы навечно сделать из него посмешище.

Числиться в полку Бессмертных стало настолько смешным, что былая спешка рекрутов поскорее вступить в ряды этого славного интеллектуального воинства, объединявшего, без сомнения, благороднейшие умы эпохи, чувствительно замедлилась.

Увы! Даже в остальные вакантные кресла – ибо тем временем освободились еще два-три – кандидаты вынуждали тащить себя чуть ли не за уши. Черт побери! Их считали достойными насмешек уже за то, что они претендовали на какое-то другое кресло, а не на кресло монсеньора д’Абвиля.

Они наносили свои визиты, сгорая от стыда. О том, что они кандидаты в Академию вообще узнавали чуть не в последнюю минуту, и весьма тягостно было потом слышать, как они произносят похвальное слово в чью-то честь, в то время как торжественная речь, посвященная светлой памяти монсеньора д’Абвиля и гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, все еще безнадежно ждет своего оратора.

Их, уклонившихся, стали почитать за трусов, ни больше ни меньше.

И уже можно было предвидеть недалекое время, когда пополнять Бессмертие станет просто некем.

Ожидая этого, оно пребывало в количестве тридцати девяти.

Тридцать девять!.. Имей Бессмертие волосы (увы, оно плешиво по преимуществу), ему захотелось бы выдрать их от отчаяния.

Хотя под рукой у него всегда имелась какая-нибудь жидкая прядь (то тут, то там; на голове г-на Ипполита Патара, например), но она была такой жалкой, такой одинокой, что ее пощадило бы и само отчаяние. Казалось, эта прядь источала стекающую на лоб слезу. Одинокую слезу былых волос.

Кстати, г-н Патар очень изменился. Раньше за ним знали два основных оттенка, розовый и лимонный. Теперь он приобрел третий. И этот третий был совершенно неопределим по цвету, ибо как раз цвета в себе и не содержал. Это была какая-то разновидность цвета отрицательного, каковой древние помещали на щеках бледных Парок^[28], богинь преисподней.

Г-н непременный секретарь тоже был бледен так, будто только что вышел из преисподней, да и сам был убежден – по чести и по совести – что позже непременно туда попадет.

После несчастья с Мартеном Латушем его надолго приковали к постели ужасные угрызения совести. Многие слышали, как он в бреду корил себя за смерть бедняги меломана и со слезами просил прощения у Бабетты. Выздоровел он не раньше, чем было завершено следствие, произнесены окончательные суждения медиков по делу и подействовали, наконец, многочисленные уговоры сочувствующих коллег.