Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 33 – Халлгримур Хельгасон

О да, путь к женскому лону порой тернист!

Но пареньку было не до таких сентенций, потому что сейчас он начал на чем свет стоит ругать своих начальников, которые гоняют его с поручениями, словно какого-то Амура треклятого со стрелами в кармане, причем посреди зимы, велев поразить неверное сердце на норвежском берегу. По Косе уже разнеслась новость, отчего прекрасная Сусанна вернулась в Исландию; об этом ему написал его друг Скафти в письме, которое прислал в карантин: она разводится с капитаном Мандалем. А почему Гест на это согласился? Гнуть спину и ложиться костьми ради чужих чувств, лебезить перед этой чертовой знатью из деревянных домов, прислуживать упрямой брошенной женщине… Что это вообще за деньги? А Ольгейр из-за этих дел чуть не помер, и моя Сньоулька… Он сник и зарылся лицом в сугроб, давая бурану лупить себя по спине, превратился в гору.

Он больше не мог. Значит, несмотря ни на что, никуда он не продвинулся. Вот он ползет на четвереньках, тем же путем и в том же направлении, что когда-то и его отец, и погода точно такая же.

И тут она явилась ему: сказка всей жизни, миг блаженства вне ее, голубые плечи и русые волосы, пикшебелая кожа и мягкость плев, совокуплявшаяся перед тридцатью терпеливыми овцами – ласколюбителями старой закалки. Девушка – немая, и он не знал, как ее зовут, дочь людей, про которых он тоже не знал, как их зовут, потерявшая трех братиков с одной доски, умевшая летать между хуторами, она… И вдруг он встал на ноги и зашагал, перегоняя буран.

Тринадцать часов спустя он очнулся в незнакомой овчарне, где делил ночлег с восемью овцами. Он слышал, как одна из них мочится в углу.

Метель улеглась, на улице было светлым-светло, вся земля усыпана длинными белейшими копнами снега, а над горами голубизна. Никогда Исландия не бывает прекраснее, чем на следующий день после такого неистовства: просто воплощение невинности, как будто ничего и не было, только белоснежный горный зал, кажется, никого не способный погубить, царство мира и красоты, жаждущее лишь одного – стать декорацией для безмолвной истории любви.

Сориентировался он не сразу: он в середине долины, а значит, за полсуток продвинулся лишь на расстояние, равное примерно часу ходьбы. Он спустился к разделяющей долину надвое реке, которая сейчас текла подо льдом, если вообще текла, и обнаружил, что за ней стоит хутор самого что ни на есть гребенноугорного вида.

Он осторожно прошел по льду реки и зашагал к хутору, увязая в сугробах, из которых иные доходили ему до бедер, постучался и спросил, не найдется ли глоточка молока. Экономка была щекастая женщина со строгим лицом, она прищурилась от белизны снегов, стоя перед хутором, словно великанша-ледниковладелица, пристроив руки на бедрах. Она отошла от входа в дом на много шагов, ругая погоду, и заявила, что дифтерит отнял у нее двенадцатилетнюю девчушку, прекраснейший на свете свет в окошке, зато остальных пятерых пощадил, а стало быть, сегодня путник не переступит ее порога. Однако она сходила в дом и вынесла ему черпак молока, которое с большой ловкостью перелила в его бутылку, не касаясь, и оно вдруг потекло из-под ее сильных рук подобно тончайшей белой нити. Он решил заплатить за молоко скильдинг, но великанша попятилась, сказала, что, мол, зачумленных денег не возьмет, и движением подбородка велела ему идти прочь. Гест послонялся вокруг дома, кинул взгляд на хозяйственные постройки, но немая девушка не появилась оттуда и не выскочила из сугроба, точно джинн из лампы Аладдина, и не прилетела из-за реки, словно торопящийся сладострастный ангел. Так что Гест пошел своей дорогой.